Натуральная история: Линней против Бюффона — Дуэль за порядок мира

В XVIII веке два выдающихся учёных спорили о том, сколько видов существует на Земле и как наилучшим образом систематизировать их многообразие. Эта дискуссия продолжается и по сей день.

18 апреля 1788 года Париж был свидетелем траурной процессии, достойной короля. Около 20 000 человек выстроились вдоль улиц, когда карета с гробом, запряжённая 14 лошадьми, медленно двигалась вперёд. Городская гвардия, школьники, ливрейные слуги, 60 священнослужителей шли стройными рядами, а за ними, плечом к плечу, следовали видные деятели науки, искусства и аристократии, под звуки плачевных песен и рогов. Это были проводы первой звезды научного мира: Жоржа-Луи Леклерка де Бюффона.

Однако всего через несколько лет могила Бюффона была разграблена, его останки извлечены из гроба. Один из величайших интеллектуалов своего времени внезапно был объявлен врагом прогресса и распространителем опасных идей. Люди с горящими факелами ворвались в парк, где стоял его памятник и который он превратил в один из важнейших исследовательских центров своего времени. Там они собирались установить бюст его глубоко презираемого соперника: Карла фон Линнея.

Сам Линней к тому времени уже давно умер, на десять лет раньше своего оппонента, 10 января 1778 года. Ему не было уготовано торжественного ухода из этого мира. Несколько коллег и студентов, присутствовавших скорее по обязанности, стояли у его скромного гроба; не было ни публичного прощания, ни фанфар. Это было прощание с запутавшимся профессором, который за несколько лет до того потерял связь с реальностью. И вскоре он вознёсся на вершину науки, откуда был низвергнут Бюффон.

Впечатляющий триумф и жалкое поражение, один бессмертен, другой незначителен, а затем роли меняются. Афина, богиня науки, кажется, не знает, чего хочет в деле Бюффона против Линнея; она возвышает одного и низвергает другого в тень, затем возносит второго и бросает первого в забвение. А что сегодня? Афина снова, кажется, колеблется в своём решении: в современную эпоху система Линнея, кажется, рушится, а идеи Бюффона снова сияют. Ещё один поворот в этом научном детективе?

Линнея мы знаем ещё со школы. Не только учёным, но и большинству из нас знакомо его биноминальное наименование видов. Вот этот цветок в саду — это рудбекия, точнее: рассечённолистная рудбекия, научное название: Rudbeckia laciniata. Это растение из порядка астроцветных, относящееся к семейству астровых, род: Rudbeckia (назван Линнеем в честь одного из его профессоров). Многоступенчатая система классификации растений в царстве ботаники — это работа Линнея; его биноминальная номенклатура стала всемирно признанной грамматикой биологии, глобально принятым научным кодом.

Бюффон же сегодня, по крайней мере за пределами Франции, является довольно неизвестной фигурой. Однако современные исследователи напоминают о нём как о блестящем учёном-натуралисте, чьи смелые идеи значительно опередили своё время, доходя до наших дней и даже дальше. Внимание вновь привлекает его спор с Карлом фон Линнеем — двумя яркими личностями интеллектуального мира, которые едва ли могли быть более разными, но при этом имели поразительно много общего.

Конкуренты в естествознании

Оба родились в 1707 году: Карл фон Линней — в сельской Швеции, в семье пастора, а Жорж-Луи Леклерк де Бюффон — в Бургундии, в семье королевского чиновника. Оба не были блестящими учениками в школе и не отличались особыми успехами в учёбе. Учителя Линнея считали его «явно непригодным для академического образования» и советовали ему лучше пойти в подмастерья к портному или сапожнику.

Линней был невысокого роста, едва достигая 1,50 метра, и хрупкого телосложения. Большую часть студенческих лет он провёл в нужде, часто не имея достаточно денег на еду и одежду, затыкая дыры в своей обуви газетной бумагой. Он мог лишь мечтать о жизни учёного, представляя себе существование бродяги.

Бюффон же ещё в детстве унаследовал огромное состояние, которое, по современным оценкам, эквивалентно десяткам миллионов евро, а также обширные земельные угодья. В лекционных залах его можно было встретить реже, чем в тавернах; он слыл любителем выпивки и дамским угодником, был высок, крепкого телосложения и очень привлекателен. Волосы он носил густой чёрной гривой, считая белые парики, тогдашнюю норму, слишком консервативными. Ему не нужно было работать, но праздность его сословных собратьев претила ему, и он выбрал жизнь учёного.

Для Линнея же обстоятельства улучшились, хотя ему пришлось сделать профессиональные обходные пути; его страсть, ботаника, долгое время не приносила дохода. Он стал главным штабным врачом флота, а затем и президентом Шведской академии наук; к 32 годам он оказался в центре научного мира Стокгольма. В 1761 году король Швеции Адольф Фридрих даровал ему рыцарское достоинство.

Бюффон также был не только натуралистом; как владелец металлургического завода, он стал прообразом промышленника, но это было лишь побочным занятием. Для него важнее было назначение в Академию наук, а позже Людовик XVI возвёл его в графское достоинство. Это решение, как оказалось, имело фатальные последствия.

В 1730 году Линней был признанным профессором ботаники в Упсальском университете. Однако вскоре выяснилось, что ему не хватает необходимой квалификации, и университет вынудил его уйти с поста. Он был безутешен и искал уединения, отправляясь за знаниями вдаль, в экспедицию в Лапландию, за Полярный круг. Там он начал переклассифицировать некоторые виды. Например, линнея северная (Linnaea borealis) позже была названа в его честь. Он также нашёл много времени для размышлений, задаваясь вопросом: мог бы человек охватить всю жизнь на Земле и разработать логическую систему, в которой каждый вид нашёл бы своё постоянное место?

Ему это казалось возможным. Он исходил из того, что виды, их количество и внешний вид навсегда останутся неизменными. Господь сотворил небо, землю и всю жизнь, и с появлением человека творение было завершено, «мастерская Бога закрыта». На вопрос о количестве видов Линней находил ответы в Библии, например, исходя из размеров Ноева ковчега: там должно было быть от 300 до максимум 2000 видов животных. Позже он признал, что общее количество всех видов животных и растений вполне могло достигать 40 000.

Бюффон же с самого начала подозревал, что видов гораздо больше. Намного, намного больше. Сегодня мы оцениваем их в 15 миллионов. Но, вероятно, их ещё больше. Намного, намного больше.

Чем усерднее они исследовали, тем дальше отступала их цель

Бюффон пришёл к своим открытиям не в экспедициях, а во время прогулок по саду. В Монбаре, его родном городе, он владел особняком с парком. Этот парк он превратил в свою лабораторию, место для медитации и вдохновения. Он оставил свой легкомысленный образ жизни, предписав себе почти монашеское существование: подъём в пять, затем наблюдения и естественнонаучный анализ в парке, между этим завтрак в девять — всегда бриошь и два бокала вина. В 17:00 — в скромную рабочую комнату, через два часа — окончание работы. Это расписание он соблюдал на протяжении 50 лет.

Его прогулки по парку привели его к глубоким прозрениям. Как отмечают некоторые историки науки, он был первым, кто рассматривал лес не просто как скопление деревьев, а как биологическую единицу, как целостное образование, где индивиды поддерживают специфические отношения и взаимодействуют друг с другом — короче говоря, как предвестник того, что мы сегодня называем экосистемой.

В 1739 году Бюффон стал директором Королевских садов в Париже, и с тех пор он проводил исследования в двух местах: в своём парке и в королевском.

Линней и Бюффон — оба стремились письменно охватить всё многообразие природы, работали целеустремлённо, до самоотречения, создавая монументальные труды. Однако чем более одержимо они исследовали, чем больше видов собирали и каталогизировали, тем дальше отступала их цель.

Линней начал работу над своей «Systema Naturae» (Системой природы) в 1735 году. В итоге он опишет и систематически классифицирует около 7700 видов растений и 6200 видов животных по классам, порядкам, родам, видам и разновидностям. Некоторые придуманные им названия вошли в обиход и до сих пор используются, например, змея Boa constrictor, или, сокращённо, азалия, кактус, амариллис. У него была и поэтическая жилка, например, когда он предварял название какао-дерева словом «Theobroma», называя его «пищей богов» — Theobroma cacao. Но прежде всего он был систематиком и классификатором, «бухгалтером Бога» в царстве творения.

Совершенно иначе подходил Бюффон, который рассматривал природу как динамическую систему, а не как статическое единство; он видел разнообразие, а не порядок. Его важнейшее произведение — «Всеобщая и частная история природы», сокращённо «Histoire naturelle», изначально задуманная в 15 томах. В итоге их будет 36, и, как отмечают, это была «самая всеобъемлющая научная работа, когда-либо написанная одним человеком».

Известность Бюффона объясняется также его элегантным стилем письма: «Histoire naturelle» — это шедевр естественнонаучного повествования, воспринимаемый как литература, а сам он — как «живописец слов». Однако Линней так не считал. Он резко отзывался: «Поток слов; красиво украшенный французский язык; без всякого метода». Бюффон парировал: все систематические подходы к природе ошибочны, потому что системы — это человеческие конструкции, а метод Линнея — «из всех наименее разумный и самый чудовищный». Осуждённый отвечал: Бюффон «полон ненависти ко всякому методу» и критикует «всё и вся, но забывает о самокритике, хотя именно он больше всего ошибается».

Эти страстные дебаты разворачивались в эпоху колоссальных социальных и культурных потрясений, когда новое интеллектуальное движение сотрясало мировоззрения. Начиналась эпоха Просвещения, движимая такими великими умами, как Вольтер, Исаак Ньютон, Барух Спиноза, Иммануил Кант. Но это была также эпоха, ещё погрязшая в мифах и суевериях.

Когда Линней в мае 1735 года прибыл в Гамбург с лекционным туром, ганзейцы конфиденциально отвели его в сторону. В одной из частных естественнонаучных коллекций, по их словам, был экспонат, который он непременно должен был увидеть: гидра, змея с двумя лапами и семью головами, устрашающее доказательство существования монстров. Линней немедленно распознал подделку: препарат, составленный из частей разных видов. С его уничтожающим вердиктом дорогая реликвия мгновенно потеряла ценность. Линней поспешно покинул Гамбург, «чтобы избежать мести господина бургомистра», как он сам писал.

Однако гамбургское чудовище всё же нашло место в его «Systema Naturae». Хотя и с примечанием: «большинство людей считают её настоящим видом животного, но ошибочно». Тем не менее, она была помещена в специально созданную для пограничных случаев новую категорию: «Парадоксы», где гидра оказалась в компании единорога, сатира и феникса — и, что интересно, также пеликана, которого Линней, по-видимому, не знал, куда ещё поместить в своей системе природы.

Именно это Бюффон критиковал у Линнея: что тот перетасовывал виды, произвольно создавал новые категории, чтобы подогнать то, что не подходило. И не только для классификации вымышленных существ. Из мангуста, кошкообразного млекопитающего, Линней делал «сначала барсука, потом хорька, другие относят его к выдрам, третьи — к крысам». Бюффон предостерегал от таких обозначений, которые якобы универсальны, «но почти всегда ложны или, по крайней мере, произвольны, расплывчаты и сомнительны».

Бюффон также занимался загадочными существами. В 1738 году была получена партия таинственных фрагментов скелета, найденных французскими солдатами в Северной Америке. Они должны были принадлежать огромному животному. Чудовищу? Бюффон узнал в них слоноподобное существо, но знал, что слонов в Америке нет. Больше нет. Перед ним были останки мамонта: вида, который больше не существует. И этот вывод подразумевал нечто невероятное: виды могут вымирать. А разве смерть вида не была бы недостатком в совершенном творении Бога?

Он мыслит дальше, осмеливаясь ступить на ещё более взрывоопасную территорию: а что, если виды вовсе не созданы в «мастерской Бога», а произошли от других? В обезьяне он видит предшественника человека, и из своих точных наблюдений делает вывод: виды изменяются, приспосабливаясь к окружающей среде. Он в общих чертах разрабатывает теорию эволюции. Чарльз Дарвин позже с изумлением признает, что Бюффон опередил его в этих мыслях на целое столетие.

Это были идеи еретика. Богословский факультет Парижского университета Сорбонны угрожает цензурой. Бюффон отрекается и усмехается: «Лучше быть смиренным, чем быть повешенным». Он высмеивает своих клерикальных надзирателей, охотно подписывает отречения — и невозмутимо продолжает свою работу. Однако главная атака на его труды придёт не от церкви. А совсем с другой стороны.

Вечером 23 августа 1790 года факелоносцы проходят через ворота Королевского сада, чтобы низвергнуть Бюффона с пьедестала — спустя два года после его пышных похорон. Это члены SLP, «Общества Линнея в Париже», заговорщической организации, которая давно действовала втайне против Бюффона. Теперь, с Французской революцией, пришло их время. Они превращают своего «Шарля Линнея» (написанного по-французски и без дворянского титула) в научного революционера, захватывают парк, исследовательское поле Бюффона, занимают ключевые позиции в науке.

В революционной Франции Бюффон считался представителем и фаворитом Старого режима, поддерживаемым королём, который был свергнут и казнён. Бюффон принадлежал к дворянскому высшему обществу, был тем, кто одевался в шёлк и парчу; его «наука» воспринималась как тщеславная, непонятная болтовня. Линней же считался революционером, его отсутствие языковой изысканности — выражением близости к народу, а его легкопонятная система классификации — воплощением демократизации мысли. Некоторые названия нового календаря, предписанного революцией французам, были взяты из его работ: например, Жерминаль («месяц прорастания») и Флореаль («месяц цветения»).

Система Линнея получила международное признание. Бюффон считался человеком вчерашнего дня. Однако он уже в своё время смотрел в будущее. Например, с помощью новоизобретённого инструмента, микроскопа, который он использовал с увлечением. То, что он видел в окуляре, отодвинуло поставленную им самим задачу — его и его конкурента — на недосягаемое расстояние: открылся неописуемый космос микроорганизмов; одноклеточные, такие как некоторые водоросли, большинство бактерий, инфузории, многие из которых не являются ни животными, ни растениями, ни грибами. Куда их поместить в систему? Кто может их сосчитать?

Линнею мы обязаны продуманной системой для осмысления сложности жизни. Однако эта сложность постоянно растёт. Что для Бюффона было микроскопом, то для современных исследователей — геномный анализ. Раньше считалось, что существует только один вид жирафов, пока генетические анализы не показали: на самом деле их четыре. В 2011 году мы исходили из 8,7 миллиона видов на Земле, сегодня мы оцениваем их число в 15 миллионов, а некоторые исследователи предполагают, что их 100 миллионов. А может быть, миллиарды? Из пяти категорий Линнея стало 22, и всё же система слишком тесна для космоса биоразнообразия. А что насчёт лишайников, то есть видов, состоящих не из одного, а из нескольких организмов?

Наблюдения Бюффона, сделанные два с половиной столетия назад, кажутся сегодня актуальнее, чем когда-либо, не только в отношении разнообразия. Что оно, с одной стороны, кажется безграничным, а с другой — находится под угрозой, это кажущееся противоречие он осознал уже тогда: человек будет разорять Землю путём «планомерной и почти всегда безмерной эксплуатации», лишая её богатств. Бюффон приписывал животным интеллект и, более того, проницательность, познание, чувства: идеи сегодняшнего дня, идеи завтрашнего дня.

Бюффон и Линней — оба хотели охватить, понять, описать природу во всей её полноте, и оба потерпели неудачу в этом. И всё же они победили, революционизировав биологию, каждый по-своему. Бюффон, обозначая виды в своём парке, использовал систему Линнея. А Линней также говорил о своём противнике: тот умел популяризировать науку — великая заслуга. Сами они никогда не встречались. Линней посетил Королевский парк, но его директор, Бюффон, отсутствовал. Сын Линнея, тоже ботаник, был принят Бюффоном там; это была встреча, полная взаимного уважения.

Сыновья обоих должны были продолжить дело отцов, но ни один из них не смог. Сын Линнея рано скончался от болезни, сын Бюффона погиб под гильотиной революции. Тем не менее, их дело было продолжено: его продолжил весь мир.