Известный режиссер, художественный руководитель Театра «Эрмитаж» Михаил Левитин празднует свой юбилей.
Художественный руководитель Московского театра «Эрмитаж» Михаил Левитин празднует 80-летие. В преддверии этой значимой даты режиссер поделился своими сокровенными желаниями, размышлениями о свободе и причинами критики, обрушившейся на его комедийную постановку о Елене Блаватской.
— Михаил Захарович, вы — свидетель потрясающей эпохи, наблюдатель!
— У меня полное ощущение, что я сам, помимо себя, стал обрастать природой и людьми. Я постоянно вспоминаю Алису Георгиевну Коонен, пишу о ней и никогда не забываю, что она была. И вообще, я стараюсь хранить память о великих людях. Все это очень мощно отразилось на моей жизни. Наша встреча была предопределена судьбой.
— Почему именно Коонен?
— Когда мне предложили писать книгу для серии «Жизнь замечательных людей», я выбрал Таирова, хотя мне советовали Мейерхольда. Я объяснил, что о Мейерхольде напишут многие, а о Таирове — нет. Мне сказали, что Мейерхольд обеспечит больше переизданий, потому что люди уже знают его и могут просто просмотреть книгу по диагонали, а Таиров — фигура новая. Так возникла моя любимая книга.
— А как произошло ваше знакомство с Алисой Коонен?
— Я увидел книгу о Камерном театре в букинистическом магазине, и меня захватили фотографии, хотя сама книга была скучной. Я узнал о Таирове, о Коонен и стал буквально жить ею, мне было тогда 13–14 лет. Позже, катаясь с родителями на теплоходе по Волге, я в дождь услышал по радио ее спектакль «Мадам Бовари», который Алиса Георгиевна возобновила уже в очень почтенном возрасте. Это был один из лучших спектаклей Камерного театра. Она гениально играла Бовари в 70 с лишним лет, используя голос, которому нет равных. И состав она подобрала из оставшихся «камерников». Это было поразительно!
Я, можно сказать, увидел этот спектакль, хотя только слушал, но я понял, как они говорили, как стонали. Я написал ей письмо, потом случайно узнал ее адрес. Она жила при Театре Пушкина. Она мне ответила, потом еще раз. Я спрашивал ее о школе Камерного театра, о том, что такое эмоция на сцене — это была отдельная единица актерского существования, чего нигде больше не было. Она обо всем этом написала, и все это я изложил в своей старой повести «Витя Куза в сандалиях на босу ногу», где есть цитаты из ее писем.
Поступив в ГИТИС в 17 лет, я ей позвонил, и она меня ждала. Алиса Георгиевна навсегда останется со мной. Она не похожа ни на кого. А я коллекционирую людей, не похожих ни на кого. Так Алиса Георгиевна из книжки перешла в мою жизнь. Я бывал у нее дома, ходил с ней по Тверской. Она была ярким, благородным и могучим впечатлением моей жизни. Вы не заметили, что сейчас в искусстве могучих очень мало? Что случилось? Это надо выяснять.
— Дружбой с кем вы особенно дорожите?
— Сейчас они все умерли. Шкловский, Каверин, Юткевич…
— Если говорить о цифрах: 73 спектакля в «Эрмитаже», 15 — в других театрах и почти 30 книг. Как вы совмещаете театр и литературу?
— Я не знаю как. Я родился для театра, но всегда параллельно писал рассказы. Потом они превращались в повести, романы, и их довольно рано признали. Я любил их так, как любят жизнь, держал их при себе. А театр всегда был карнавалом. Литература же была возвращением к жизни. Так они и сосуществуют. Время для этого находится всегда, потому что я свободный человек, я сам распоряжаюсь своим временем. Как говорится в Талмуде: «Вы говорите — время идёт. Безумцы — это вы проходите». Время стоит на месте. Это мы ушли и оставили какой-то непонятный отпечаток своей личности. Сейчас я пишу меньше того, что называют художественной литературой. Возвращаться к театру в своих книгах я не люблю, хотя уже появилась целая моя театральная литература, довольно большая.
— В прошлом сезоне состоялась премьера «Веселая женщина». Вы упоминали, что из-за постановки о Елене Блаватской возникла неприятная история. Кто был против?
— Я думаю, они до сих пор смотрят этот спектакль! Впервые в мире поставлен спектакль по мотивам биографии Блаватской. Это художественное произведение, вымысел. Блаватская для большинства населения — фигура неизвестная. Я искал в ней веселое, юмористическое отношение к жизни. Нашел! Меня заподозрили в том, что я сбрасываю святыни. Кто-то даже умудрился написать, что она равна по значению Гагарину. Это безумие! Мне сказали не обращать внимания, я так и делаю.
Спектакль сделан не насмешливо, а весело. Люди не знают, что такое весело: весело — значит не надо работать, не надо ставить, не надо жить… Надо все время быть насупленным творцом и говорить, как пророк. Я не пророк, абсолютно. Мне было весело жить, но в связи с тем, что остальным крайне невесело, мне тоже становится невесело. Это мне не нравится. Я лишаю себя возможности сопротивляться. Но найду! Найду после «Гамлета», которого сейчас ставлю. Я еще не знаю своего будущего после этой премьеры.
— Почему именно «Гамлет» так важен для вас?
— Потому что, по словам тех, кто меня знает, эта постановка ни на что в моей жизни не похожа. Это другой театр, никак не связанный с моими прошлыми спектаклями. Может быть, он будет связан с будущими, но для этого нужно, чтобы душа уже была извлечена.
— Вы говорили, что в этом «Гамлете» вы обращаетесь к собственному отцу.
— Я думаю, каждый должен обращаться к чему-то своему. Абстракция — это ерунда. Притворяться влюбленным в своего отца не стоит. Я ношу свои темы, их немного, может быть, 3-4, всю жизнь. И я все время с ними вожусь, варьирую. Тему отца, которая является главной темой моей жизни, я увидел в «Гамлете», который ищет отца. Без отца жить очень трудно — вокруг все предают друг друга мгновенно, потому что людям надо продолжать дышать. Как я говорил, энергетика могил сильнее нашей энергетики, но люди в это не верят. Для меня они все живые. Но выбирать надо и быть верными основоположникам той страны, которой ты являешься: ты являешься страной внутри своего государства, и там есть любимые люди, есть идеалы. Вот «Гамлет» об этом.
— Неужели нельзя дышать, не предавая?
— Мне кажется, что жизнь очень портит людей. Что может испортить сильнее, чем заставить забыть о главном? Это я называю предательством. Есть, конечно, и явная форма: человек говорил одно и вдруг стал говорить прямо противоположное — либо он поверхностный человек, либо негодяй. А вообще, очень трудно меняться к лучшему, это все липа. Человек к лучшему не меняется, потому что лучшее — это детство. Потом к дереву приплюсовываются наросты, что-то попадает, портит. Нужно беречь себя, живя с людьми. Как говорил Сартр: «Ад – это другие». Это абсолютно правильное определение. Человек — очень запутанное существо. Я бы рекомендовал: кого полюбил в детстве, того и держись, люби. Не обращай внимания на изменения, но если совсем уж стал плох, пожалей. Сердце для чего-то нужно.
— Вы упомянули, что боитесь этой даты, 80-летия. Что в ней страшного?
— Я спросил жену: «Сколько мне лет, Маша?» Она мне ответила, и я узнал, что мне столько лет! Я не обращаю внимания на эти даты. Я вроде бы даже физически изменился только чуть-чуть, а в принципе такой же. Я не понимаю этого, но стал видеть, что изменения происходят со всеми, и со мной, вероятно, тоже. Мне стало очень больно. Потом мне стали объяснять, что это уже много, — мне еще больнее стало. Я-то думал, что жизнь сводится к бессмертию, а она сводится к каким-то датам, которые пышно отмечают, и в эти пышные отмечания вдруг вступает фраза «один из лучших режиссеров» или «один из лучших писателей». Писали бы всю жизнь, читали бы и смотрели, сказали бы, кто лучше, кто не лучше, хотя эта фраза не имеет смысла. Смысл имеет только то, выдержит ли тело дальше жить, не буду ли я по утрам задумываться, сколько мне лет. Этого я не хочу, а приходится. 80-летие меня начинает пугать. Я буду избегать этого страха. Вот уеду скоро на замечательный остров, и единственное желание: погладить льва. В объятиях тигра я уже лежал, а погладить льва мне не удавалось, а там можно, не боясь. Вот это, пожалуй, излечит меня. Надеюсь, там будет настоящая красота и океан. Я видел все океаны, но хочу еще раз. Свобода нужна.
— Что такое свобода?
— Это чтобы я оставался собой, как в детстве. Я был самым свободным мальчиком на свете! Я так думаю, и я хочу им быть. Это вызывает иногда недоумение у тех, кто знает, что мне 80 и видит мой возраст. А я хочу им быть, и все. Хоть умрите, хочу и буду! Жаль, что не всегда получается. Устаю.
— Вы заговорили о детстве. У вас день рождения накануне Нового года. Может, были семейные традиции?
— Я родился в прекраснейшем из городов, который я больше никогда не увижу, — в Одессе. Может быть, благодаря усилиям других людей, увижу. Там Новый год — не праздник. Он стал для меня праздником уже в Подмосковье и в Москве. А в Одессе ничего особенного, у нас море и степь, снега на Новый год нет. Вот вы сейчас навели меня на мысль: может быть, от того, что там не придавали значения Новому году, я и не переходил из года в год, а просто жил счастливо. Для меня потери — это только люди, они мои года, они мое время. Уходят люди, уходит время. А так время остается, а люди уходят. Я люблю этот праздник. Я даже говорил, что после моего ухода моя душа будет блуждать в роще Подмосковья. У меня пристрастие к лесам, оно возникло в России. Не победила любовь к морю, но любовь к степи точно победила. Лес для меня важнее всего, у меня сумасшедшее отношение к деревьям: я их целую. Выборочно, конечно, что приглянулось, то и целую.
— То есть Новый год вы начали праздновать только в Москве?
— Мои жены были и есть очень верующие. Они подарили мне ощущение праздника в Новом году. Всё связанное с Новым годом началось здесь. Это они мне дали, главные женщины моей жизни.
— Год назад состоялась премьера «Лес – частный случай». В конце на сцене выстраивают театр «Эрмитаж». Начались ли обещанные ремонтные работы?
— В январе. Клятвенно обещают. Наверное, уже третью клятву дают, я верю. Я привык ждать. Десять лет — это все-таки не два года, это серьезная, круглая дата, и я не страдаю не потому, что мне здесь так чудесно. Я бы хотел вернуться, но уже той красоты не будет, потому что те люди — Полищук, Гвоздицкий, Храпунков — уже не существуют в жизни. Очень много изумительных людей. Я ищу их отзвук, надеюсь, найду, когда там появлюсь, и все вернется.
— Но здесь тесно?
— Голь на выдумке хитра, очень много интересного! Я так долго осваивал то пространство, так меня долго принимали тени, и так меня хорошо приняли, что мне было трудно сюда приехать. Хотя это место основано Калягиным для своего театра и Бертманом для своей оперы — мне хорошие люди его передали. Но как говорил Шкловский: «Жить будет, петь — никогда». Так вот, я преодолел это «петь — никогда». Я вроде живой и пою.
— Подарок для зрителей к Новому году — «Гамлет». А что вы подарите себе?
— Только «Гамлет». Это подарок самому себе и тем, кто меня любит и любит то, что я делаю.
— Вас сложно представить без шарфа! Сколько их у вас?
— Их около четырех сотен.
— Как это началось?
— Очень просто. Одна из моих ближайших подруг, ставшая ныне моей женой, работала в немецкой фирме, которая присылала в нашу страну избранным людям свою продукцию. Продукция фактически не продавалась, но мне дарилась. Фирмы уже нет, а шарфы есть. Они для меня берегли их, зная, что я без шарфа не выхожу. Цветные, божественные куски материи, соответствующие моему настроению. Да, я люблю их очень. У меня все-таки не шарфики для пижонства, хотя есть и пижонские, определенно, но у меня мужские шарфы, которые приятно было бы на себе чувствовать.
У меня есть шарф, на который попали капли крови моего умершего бульдога. Он жил два года, умер от рака, и капли крови с какой-то его небольшой операции попали на этот шарф. Я берегу его.
— Как бульдога звали?
— Швейк. Сейчас у меня любимый кот по имени Шиша. Ему 11 лет. Мы разговариваем, могу сказать: «Не прыгай больше сюда. Ходи вокруг!» И он понимает! А Швейк обращался к моей жене и к младшей дочке по именам. Непередаваемый звук! Он меня звал с берега, когда я уходил плавать, он сам плавать не умел, поэтому он кричал мне с берега. Так что, видите, я живу в соединении с природой. У меня в Осетии есть своя лошадь, если так можно сказать. Дивная красота.
— Умеете ездить на лошади?
— Ездил немножко, но сейчас у меня позвоночник с дыркой, дай Бог на стуле усидеть, не то что на лошади.
