История Анатолия Зверева, напоминающая судьбу Ван Гога
Работы Анатолия Зверева достигают миллионов рублей на арт-рынке. Даже один его штрих может стоить сотни тысяч. При этом сам мастер часто принимал оплату за свои творения едой и алкоголем. Множество рисунков Зверева до сих пор украшают стены московских квартир. Художник отличался невероятной продуктивностью. Он творил повсюду: в кинотеатре, вагоне электрички, пивном баре, на скамейке в парке…
Анатолий Зверев. Фото: ru.wikipedia.org
Шедевром Зверев мог отблагодарить за ночлег или пол-литра. Коллекционеры специально приглашали его домой, ставили подрамник, холст, давали краски и задавали тему цикла. За недели у них возникало целое собрание зверевских картин: портреты, кошки, самовары, домочадцы, уличные типы, звери в зоопарке… Зверев рисовал все и сразу. Сериями, циклами. Он не мог остановиться, пока не изрисует все, что его захватило в тот момент. За одну ночь он мог написать 100 картин. На портрет у него уходили считаные секунды. Линия, линия, утолщение, мазок – и лицо заказчика возникало на бумаге. И что самое интересное — было похоже! Зверев, словно с потусторонней помощью, умел мгновенно передать и портретное сходство, и характер модели, которую он часто видел впервые в жизни.
Каждый сеанс Зверев превращал в перформанс. Вспоминает его друг Валерий Силаев:
Сосредоточившись на модели всего на несколько минут, прищурившись, вооружившись пучком кистей или просто тюбиком с краской, и вдруг неожиданно с криком «фоер» («огонь») художник набрасывался на холст или бумагу и несколько минут энергично колдовал, разбрызгивая вокруг себя краску, балагуря и отпуская шуточки в процессе работы. Портретируемый расслаблялся, доверяясь мастеру, а тот вдруг совершенно неожиданно «зверским» голосом орал: «Улыбочка!» Модель вздрагивала, пугаясь, и тут же лицо ее расплывалось в радостной улыбке. Художник делал последний росчерк краской и ставил подпись — все, работа окончена!
Зверев осознавал ценность своих произведений. Словами «садись, деточка, я тебя увековечу» начинался каждый сеанс. Он знал, что его картины войдут в вечность. Однако он избегал брать за портреты крупные суммы, испытывая перед деньгами почти панический страх. Надо сказать, что его имя было известно и за рубежом. Зверева «заказывали» богатые иностранцы, но как только к нему приплывала крупная сумма, он моментально с ней расставался: раздавал случайным собутыльникам, покупал в «Березке» дорогой алкоголь и сигары…
У известного на весь мир художника не было ни жилья, ни мастерской. Он одевался в поношенный пиджак, свитер с чужого плеча, стоптанные ботинки. Новую одежду он мгновенно превращал в ветхую – так ему было комфортнее. Не раз люди, попавшие в его компанию, становились свидетелями необычного шопинга мастера. Анатолий шел в ГУМ за одеждой, покупал новые брюки и пиджак, на улице развязывал бумажный сверток и бросал обновку на асфальт. Изрядно потоптавшись на ней, снова заворачивал в бумагу.
Его основными инструментами были карандаш и блокнот. В их отсутствие он мог использовать что угодно: кусочек свеклы, варенье или даже сырое яйцо. Он придумал специальную технику рисования малярной кистью и обувной щеткой.
Фирменным знаком его работ был вензель АЗ – Анатолий Зверев. Он ставил его не только на свои произведения, но и на работы учеников и друзей. Для парижской выставки картины даже писала его жена, подписывая их его вензелем. Таким образом, художник еще при жизни способствовал появлению тысяч подделок на рынке. Умельцы и сейчас копируют его рисунки. И только специалист может определить неповторимую зверевскую экспрессию.
Интересно, что у Зверева практически отсутствовал «ранний» период творчества. Он обрел известность уже в 14 лет. После публикации цикла его работ в молодежном журнале, его необычайная зрелость и самобытный стиль, от которого он не отступал всю жизнь, сразу привлекли внимание специалистов.
Ему предсказывали блестящее будущее, но Зверев был отчислен с первого курса художественного училища из-за своего анархического поведения и богемного облика. Не имея диплома, он мог устроиться лишь маляром. Именно так он поступил, начав работать в московском парке «Сокольники», где его задачей было раскрашивать скамейки и деревянные фигуры. Однажды он вернулся с работы с золотой медалью за международную художественную выставку. Произошло это так.
Шел 1957-й год, год Московского Фестиваля молодежи и студентов. В Парке Горького проходил Международный конкурс художников под председательством знаменитого мексиканского мастера Альфаро Сикейроса, большого друга СССР. Во время последнего тура в зал под видом рабочего вошел Зверев. В каждой руке он держал по ведру с краской. В один момент художник вылил их перед Сикейросом и за секунды половой щеткой нарисовал женский портрет.
Перформанс идеально вписывался в советскую идеологию. Перед публикой предстал простой маляр из парка, создающий настоящие шедевры. Сикейрос был поражен увиденным, выразив восхищение страной, строем и, конечно, гением художника. Потрясенный мэтр присудил Звереву первое место, хотя тот даже не был заявлен в конкурсе.
После такого успеха журнал «Лайф» напечатал статью о талантливых рабочих в Советском Союзе. Таким образом, мир узнал об Анатолии Звереве, в то время как в СССР он по-прежнему оставался по большей части непризнанным мастером. Он никогда не вступал в Союз художников и не принадлежал ни к одному творческому объединению. Зверев оставался одиночкой, известным своим пристрастием к алкоголю, образом жизни «юродивого» и влечением к женщинам, часто гораздо старше его.
Анатолий Зверев вырос в бедности. Его отец погиб на войне, а мать работала уборщицей в общественном туалете, в одиночку поднимая троих детей. После сноса их деревянного дома в Сокольниках семья получила 16-метровую комнату в Свиблове. Там, за занавеской у изголовья маминой кровати, у Анатолия была мастерская. Туда же Зверев привел свою жену Люсю, которая занималась воспитанием их двоих детей, в то время как сам художник редко появлялся дома.
Его редкие визиты нередко заканчивались тем, что у Люси появлялись синяки – признак его безумной ревности. Сам же мастер не отличался верностью. В его записной книжке, хранящейся в Третьяковской галерее, множество женских имен сопровождаются пикантными пометками, например: «Катя, звонить после 6-ти».
В 38 лет он влюбился в 76-летнюю Оксану Асееву – вдову поэта Николая Асеева. В молодости за Оксаной ухаживали Маяковский, Есенин, Хлебников, Бурлюк. Художник Анатолий Зверев и в ее преклонном возрасте разглядел особую красоту. За этим романом следила вся богемная Москва. Вспоминает представительница богемной Москвы Зана Плавинская:
Пожилая вдова Асеева, дама советской элиты, стала музой для картин Зверева. Оксана Михайловна, оставшись вдовой, жила в Проезде МХАТа, в доме, обшитом мемориальными досками. Ее неувядающее обаяние покорило Зверева, вызвав в нем самую безумную любовь. Он страдал, ревновал, устраивал грандиозные погромы в элитной квартире соратника Маяковского, вышвыривая тома всех советских классиков в окно. Когда Оксана Михайловна осмеливалась запираться на ключ, он с мясом отрывал дубовую дверь добротной писательской квартиры, и она летела в лестничный пролет. Когда элитарные соседи Асеевой вызывали милицию, Оксана Михайловна с мольбой и слезами в глазах заламывала руки: «Товарищи милицьонэры, будьте с ним осторожней. Он великий русский художник, берегите его руки!»
Зверев постоянно оказывался в эпицентре криминальных историй. За скандальное поведение и несдержанный язык его часто нещадно били, особенно когда ради работы на пленэре художнику приходилось покидать гостеприимную Москву. Часто после поездок на природу он возвращался еле живым. Причем опасность для жизни чаще всего возникала по его же вине. В состоянии опьянения художник становился агрессивным и задиристым. В живописной Тарусе он повторил жест своего знаменитого коллеги Винсента Ван Гога, но отрезал ухо не себе, а местному дебоширу. В ответ его жестоко избила почти вся деревня. В местную больницу гений попал в крайне тяжелом состоянии. И подобных ситуаций в его жизни было великое множество.
Вспоминает его близкий знакомый о состоянии художника после одной из потасовок с местными пацанами:
Его тело было покрыто сплошными синяками, левая рука вся в сросшихся переломах. Ключица, ребра – все, что способно срастись, было сломано. Но в любой драке Зверев всегда защищал свою «кормилицу» – правую руку. Классик выработал специальный прием: в горячей стадии избиения он зажимал ее между двумя ногами. Зверев был поразительно живуч. Маленький, упитанный, неловкий художник с обаятельной походкой медвежонка постоянно искал и находил неприятности. Он словно нуждался в жизни, которая всегда рядом со смертью.
Как и многие, кто не вписывался в советские нормы, Зверев был на учете в психоневрологическом диспансере. Еще в юности ему поставили диагноз: шизофрения. «Белый билет» давал ему официальное освобождение от обязательной работы. Но он вынужден быть на постоянном контроле врачей и милиции. Их Зверев боялся как огня. Даже находясь в психиатрических клиниках, художник находил покровителей. Рисуя портреты главных врачей, он получал выписку, а они становились обладателями коллекции работ «непризнанного гения».
Ленинградский художник Сергей Бугаев, известный как «Африка», стал свидетелем последних дней Зверева, запечатлев на видео его последнюю работу и прощальное застолье. На следующий день художник ушел из жизни.
Существует несколько версий его смерти. Одна, бытовая и трагикомичная, гласит, что его жена Люся, измученная придирками и пьянством мужа, не рассчитала силы удара сковородкой по его голове. Вторая версия связывает смерть с врачебной ошибкой – якобы санитары «скорой» помощи уронили его с носилок. Наиболее вероятная версия – смерть наступила в его комнате в Свиблове от обширного инсульта.
Помимо живописи, Зверев писал стихи. Незадолго до кончины он написал экспромт: «Если лист упадет с дерева, Помяните меня, Зверева». Друзья считают эти строки его последним посланием.
Анатолий Зверев умер в 1986 году. В 90-е годы культурное наследие в России оказалось на втором плане. Однако с начала нового века началась переоценка советской эпохи, в том числе ее художественного достояния. Работы Зверева – яркий пример творчества непризнанных при жизни, но по-настоящему народных талантов той эпохи.
