В Москве вышла новая книга писателя, профессора Литературного института, занимавшего пост министра культуры в эпоху президентства Ельцина и первого секретаря Союза писателей Москвы — Евгения Сидорова. Его сборник «Осколки души и памяти» стал поводом для широкого разговора не только о литературе, но и о судьбе России, о нынешних тенденциях к объединению писателей под государственным покровительством, а также о попытках одних общественных групп инициировать «деленинизацию», в то время как другие стремятся «отменить» десталинизацию.
— Евгений Юрьевич, проясните, пожалуйста, хронологию. Мы обсуждаем книгу с указанием года «2024» на титульном листе, но в журнале «Знамя» за август 2017 года есть публикация под тем же названием.
— В этом нет ничего удивительного. Фрагменты книги публиковались в журнале по мере ее написания. По сути, это расширенное издание моих «Записок из-под полы», вышедших тринадцать лет назад: ничего не менялось, но многое было добавлено.
Идеальный текст должен быть лаконичным, но допускать обширные комментарии. Я никогда не вел полноценный дневник, у меня были разрозненные записи, заметки, отголоски внутренней жизни. И, конечно, всегда было желание уловить точное слово, когда оно витает в воздухе, подобно бабочке.
Надеюсь, мне удалось хотя бы частично и субъективно запечатлеть наше время. Книга не писалась последовательно, а складывалась на протяжении многих лет. В ней отсутствует единый сюжет или хронология событий; даты встречаются лишь несколько раз, и то по логике текста, а не по порядку времени.
— По жанру ваша работа отчасти напоминает мне «Опавшие листья» Розанова, а по структуре — сборник Юрия Борева «Из жизни звезд и метеоритов», где собраны анекдоты и высказывания русской интеллигенции.
— К неповторимому Розанову я, к своему стыду, пришел поздно. Но Паскаль и Монтень в свое время произвели на меня сильное впечатление. А сборник Борева мне не попадался.
— То есть образцом для вас стали «Опыты» Монтеня?
— Ах, если бы — лишь в очень приблизительном смысле.
— Так совпало, что я открыл «Осколки…» на записи: «Марк Захаров, а за ним и Юрий Карякин торопятся вытащить тело из Мавзолея. Я сказал: «Сам должен уйти». И уйдет в свой срок…». Считаете ли вы, что этот срок уже наступил? Или выход фильма «Мумия» просто стимулировал желание, чтобы Ленин ушел?
— Напротив, срок зловеще отодвинулся. Сталин снова среди нас, что уж говорить о Ленине? Он и не думает «уходить».
— Вспоминая начало вашей карьеры, вы упоминаете «дилетантские» колонки в «Литературке». Затем вы работали, насколько я понимаю, в «Юности» при Аксенове. И, конечно, в «МК». Расскажите об этих годах.
— «Дилетантские» колонки в прежней, четырехполосной «Литературной газете» (которая стала «толстушкой» с 1 января 1967 года) — это мои заметки как музыкального критика с конкурса имени Чайковского в 1966 году, где я был ответственным секретарем пресс-центра. А «Комсомолец» в начале 60-х был моей первой и самой любимой газетой периода после сталинизма, когда печать стала полусвободной. У нас была прекрасная молодая редакция: смелый главный редактор — Алексей Флеровский, талантливые журналисты во многих отделах. Я возглавлял отдел литературы и искусства.
Рядом работала Валя Иванова (Валентина Сергеевна Иванова, 1937–2008), ставшая впоследствии известным кинокритиком. Среди наших авторов были Лев Аннинский, Станислав Лесневский, Ирина Уварова — сплошь имена из «Литературной энциклопедии».
Партийная цензура неоднократно наказывала газету за «идеологические ошибки». Меня самого дважды подвергали взысканиям и разбирательству на заседании горкома комсомола. Один раз — за публикацию «клеветнического» стихотворения Владимира Войновича. Но тогда такие взыскания воспринимались как награды.
— Я просматривал книгу в печатном виде, без возможности электронного поиска. В итоге абзац о вашей работе в «Московском комсомольце» нашелся через именной указатель, где упомянут Павел Гусев. И там всплыли имена: Александр Аронов, которого мы недавно вспоминали в связи с юбилеем, затем имя Александра Асаркана, которое мне совершенно незнакомо. Что еще связывало вас с «Московским комсомольцем»?
— Как здорово, что газета хранит память об Аронове. Мы познакомились в нашей общей юности, я ценил его стихи, рецензировал рукопись его первого сборника, изданного в «Советском писателе» уже поздно. Он в свою очередь отзывался на мои книги.
Свет его незаурядной личности продолжает жить благодаря друзьям, например, Андрею Чернову.
А вот Асаркан — это отдельная история. Он был обозревателем литературных новинок с постоянной рубрикой в газете: у него была еженедельная колонка с портретом. В молодости Асаркан сидел в тюрьме по политическим мотивам, прекрасно владел английским и итальянским языками и блестяще справлялся со своими обязанностями: вся Москва читала его рецензии, пока Московский городской комитет КПСС не придрался к излишней свободе его текстов и не прикрыл рубрику. Саша умер в 2004 году в Чикаго.
— Имена «Путин» и «Пушкин» стали своего рода политическими символами в контексте событий на Украине и западных оценок. Я обратил внимание, что имя президента упоминается у вас на десяти страницах, а имя Александра Сергеевича — на двенадцати. Не скрыта ли в этом соотношении формула «Поэта» и «Власти»?
— Путин и Пушкин оказались рядом по алфавитному порядку. В реальной жизни и истории они вряд ли интересовались друг другом. (Смеется.)
— В книге много записок о Марксе, социализме и соцреализме, которые были актуальны во времена разговоров полушепотом на советских кухнях. Считаете ли вы, что тема коммунизма не исчерпана?
— Тема коммунизма, христианства, любой другой великой веры или утопии не может быть исчерпана.
— Судя по описанию ожидания прощального фото с Бродским, вы присутствовали в тот день его отъезда из СССР.
— Нет, вы неверно поняли. Это Бродский провожал нас с Рейном, Кушнером и Нерлером после Мандельштамовской конференции в Нью-Джерси в 1991 году. Это был мой единственный личный контакт с поэтом, не считая его письма, в котором он сообщил, что не против фильма «Прогулки с Бродским», который снимали в Венеции режиссеры Елена Якович и Алексей Шишов. Лена в то время была моим пресс-секретарем. В первых показах фильма в титрах выражалась благодарность «министру культуры Евгению Сидорову» за содействие проекту. Позднее ее убрали. «Типично» — как сказала бы англичанка Джан, одна из жен моего друга на всю жизнь Евгения Евтушенко.
— Вы называете в своих заметках Гладилина Толей, Аксенова — Васей, есть даже Стасик Куняев, но Астафьев — Виктор Петрович, Тарковский — Андрей Арсеньевич…
— Тех, кого знал близко и кто был со мной одного поколения, я называл по имени. Но Тарковский на людях был церемонен, даже жену называл по имени-отчеству.
— Составляя книгу, вы, как я понимаю, работаете не только с архивом памяти, но и с личным архивом документов. Насколько он обширен и какая его часть уже опубликована? Что войдет в следующую книгу?
— Человек даже в старости сохраняет способность учиться и чувствовать время. Ноги могут не ходить — но остальное живо. Так что я буду продолжать собирать свою мозаику.
— Если взглянуть на «Осколки…» как на своего рода «энциклопедию русской жизни», то какие события в ней центральные: смерть Сталина, оттепель, эмиграция Бродского, похороны Солженицына, правление Бориса Николаевича?
— Отъезд Бродского не был событием эпохального масштаба, не стоит это преувеличивать. XX съезд, Сталин, Хрущев, Сахаров, Солженицын и, конечно, судьбоносный приход Горбачева. Ельцин же не был фигурой исторического масштаба, но был на своем месте до 1995 года, до появления «Семьи».
И хочу еще раз особо отметить, что я категорически против искусственного деления творческой интеллигенции на патриотов и либералов. Можно быть монархистом, как Никита Сергеевич Михалков, или демократом, как Сокуров. Но оба они — государственники, каждый по-своему видит и любит свою Россию. Настоящих либералов у нас, по сути, нет, потому что нет ни четкой идеологии, ни партии; ярлык «либерал» используется лишь для создания искусственного разделения на «своих» и «чужих».
— «Поэзия — душа России и ее пожизненный диагноз» — если бы у меня был блокнот, я непременно записал бы это изречение. Получается, вы разделяете мнение «Поэт в России больше, чем поэт»? Хотя тут же пишете, что «стих в России не работает, даже если очень хочет».
— Поэт становится больше, чем поэт, когда он отходит от своего основного дела и углубляется в рифмованную гражданственность, в публицистику. Так поступать уместно лишь в периоды социальных кризисов и революций. В остальное время поэт, как птица, должен петь по велению души — о любви, смерти, жизни, о Боге.
— Один из съездов Союза писателей России Астафьев резко критиковал, называя его «колхозным собранием 50-х». Вы следили за съездом СПР 2025 года? Считаете ли, что от этой организации, цитируя Виктора Петровича, «можно ждать чего-нибудь путного»?
— Я сомневаюсь, что новая попытка «колхозного» объединения писателей под контролем и при поддержке государства принесет ожидаемые позитивные результаты.
— Вы упоминаете много книг, которые читаете дома или в больнице — например, «Анну Каренину». Но какая книга для вас номер два после Библии?
— Принадлежавший моей матери томик стихов Александра Блока.
— На недавнем съезде Компартии в Подмосковье, по сути, были перечеркнуты решения XX съезда КПСС. Ваш комментарий по этому поводу?
— Я уже высказался выше. Опасность не столько в Зюганове под знаменем сталинизма, сколько в благосклонной реакции на это со стороны власти.
Автор: Иван Волосюк
