Последний адрес Юрия Трифонова: к 100-летию со дня рождения классика

28 августа исполнилось 100 лет со дня рождения Юрия Трифонова, выдающегося русского писателя, чьи произведения стали классикой. Его творчество глубоко связано с Москвой и недавним прошлым, отражая реалии, которые ощущаются гораздо ближе к нам, чем эпохи Толстого или Пушкина. В честь этого знаменательного юбилея, когда книги писателя, к сожалению, не переиздаются, мы обратились к вдове Юрия Валентиновича, Ольге Трифоновой (Мирошниченко) – также писателю и бессменному хранителю музея «Дома на набережной». В нашей беседе она делится воспоминаниями о его жизни, творчестве и судьбе.

— Ольга Романовна, всем хорошо известна мемориальная доска на знаменитом «Доме на набережной», который благодаря повести Юрия Трифонова стал неотъемлемой частью русской литературы. Какие ещё московские адреса связаны с жизнью писателя, существуют ли в столице другие памятные знаки?

— На фасаде «Дома на набережной» действительно установлена внушительная мемориальная доска. Обо всех московских адресах Юрия Валентиновича подробно рассказано в моей книге «Москва Юрия Трифонова».

Если говорить кратко, Юрий Валентинович родился в роддоме Грауэрмана на Новом Арбате — это место, которым, как ни странно, очень гордятся все, кто там появился на свет.

Он жил на Тверском бульваре, 17, откуда семья Трифоновых — отец, мать, бабушка, сестра, приёмный сын бабушки Андрей, который погиб на фронте, — переехала в «Дом на набережной». Касательно этого дома существовало правило: после ареста главы семьи, родственников выселяли. До 1939 года репрессированным предоставляли какую-то жилую площадь, а затем просто выгоняли на улицу.

Трифонову повезло: после ареста обоих родителей, семья переехала на Ленинский проспект (тогда Калужская улица). Там Юрий Валентинович учился в школе, расположенной напротив Первой Градской больницы, но это здание школы до наших дней не сохранилось.

В романе «Время и место» есть удивительное лирическое отступление, где Трифонов описывает одиночество и тоску, пережитые им в те дни (когда его родители, Валентин Андреевич Трифонов и Евгения Абрамовна, были арестованы): «Тоска — это хлам осени под ногами, музыка, толпа на набережной, красные фонари, скрип дебаркадера. Опустелый дом — это дощатый стол, игра в шахматы до одурения… Это чужое горе и ненужная доброта. Я живу на окраине, где новые дома стоят вразброс, напоминая громадные одинокие сундуки, и хожу в школу в здании старой гимназии; теперь этого здания нет, на его месте стоит фиолетово-зеленый небоскреб Комитета стандартов».

Затем была война, эвакуация в Ташкент, потом он вернулся на Ленинский и женился на оперной певице Большого театра Нине Нелиной. Молодожёны недолго жили в мастерской тестя, художника Амшея Нюренберга, на Масловке. Это место очень нравилось Юрию Валентиновичу как страстному болельщику: неподалеку располагался стадион «Динамо», где в те годы по субботам и воскресеньям собиралось подобие Гайд-парка. Хотя о политике говорить опасались, это всё же было некое подобие демократического собрания.

Следующим местом жительства Трифонова стал Ломоносовский проспект, где, к слову, жил его друг Константин Ваншенкин (автор слов песни «Я люблю тебя, жизнь») и многие другие литераторы. А последний московский адрес писателя — улица Георгиу-Дежа, ныне 2-я Песчаная.

Об этой квартире один иностранец как-то сказал, что «в таких квартирах живут неудачники», хотя по московским меркам трёхкомнатное жилье считалось прекрасным. Правда, оно располагалось под крышей, поэтому летом было очень жарко, а зимой — очень холодно. Кроме того, в квартире постоянно водились тараканы, которых было невозможно истребить.

Я объясняла их обилие тем, что в этом же доме находился магазин «Диета», откуда насекомые, видимо, и приходили в гости.

Юрий Валентинович относился к ним вполне лояльно. Я же постоянно боролась. Однажды, увидев, как я распыляю очередное средство, Трифонов произнёс: «Ты меня больше не любишь». «Почему ты так решил?» — спросила я. Он ответил: «Когда ты меня любила, ты любила и моих тараканов».

— Помогите понять, где сохранились личные вещи, обстановка рабочего кабинета Трифонова? Если бы сейчас появился указ (всё-таки 100 лет!) срочно создать персональный музей Юрия Трифонова, откуда бы мы взяли экспонаты?

— Письменный стол, портфель и некоторые другие вещи я передала в библиотеку имени Юрия Трифонова, которая находится на улице Чаянова. А остальные экспонаты хранятся у меня дома.

Улица Юрия Трифонова

— В этом году, десять лет назад (к 90-летию Трифонова) или в 2021 году (к 40-летию со дня смерти), выдвигались ли реальные инициативы по созданию музея? Почему музей так и не появился?

— Идеи были, но мы пока нашли некий промежуточный вариант: наш музей «Дома на набережной» одновременно служил и музеем Юрия Валентиновича, там много о нём рассказывали, создали прекрасный стенд с его личными вещами.

Другое дело, что я пять лет борюсь за то, чтобы имя Трифонова присвоили улице в Москве. Посмотрите, какими темпами строится столица: каждый день появляются новые здания!

Но ситуация с наименованием затянулась на многие годы, хотя решение мэрии было.

— Если улице Трифонова быть, то где?

— Я хотела, чтобы она появилась в Серебряном Бору, поскольку это места его детства и юности, а также место, многократно упоминаемое в его произведениях.

Допустим, переименовывать существующие улицы нельзя, но ведь можно же дать имя новой? Существуют так называемые «проектируемые проезды» — как раз один такой есть в Серебряном Бору, давайте его назовём. Причем необязательно в честь одного Юрия Валентиновича, можно в честь Трифоновых. Валентин Андреевич был одним из организаторов Красной Армии, он создавал Красную Гвардию в Петрограде, из которой выросла РККА (то есть советская армия — победительница фашизма). По-моему, это более чем весомое основание.

— Наталья Иванова, автор первой книги в СССР о Трифонове, в недавней статье, опубликованной в «Знамени», пишет о периоде необыкновенной работоспособности, когда Юрий Трифонов практически каждый год создавал новые книги. Например, в 1968 году были написаны два рассказа, в 1969-м — «Обмен». Далее следуют «Предварительные итоги» (1970), «Долгое прощание» (1971), роман «Нетерпение» (1973), «Другая жизнь» (1975), «Дом на набережной» (1976), роман «Старик» (1978). И венчает этот список роман «Время и место» (1980)! Правильно ли я понимаю, что пять лет из этого великого одиннадцатилетия вы были вместе с Юрием Валентиновичем?

— Семь лет, даже восемь. Я ни в коем случае не хочу преувеличивать свою роль в его биографии. Я писатель скромный. Помните, Чехов говорил: «Есть большие собаки, и есть маленькие собаки». Так вот я маленькая, но могу объяснить, почему лучшие вещи Трифонова были написаны именно в эти годы.

Какой бы трагедией ни была смерть первой жены, но лучшее было написано после ухода Нинель Алексеевны: были моменты, которые он никак не мог выразить при её жизни. В «Обмене», например, практически точно описан переезд на Ленинский проспект со всеми подробностями семейной жизни.

По повести «Долгое прощание» есть замечательный фильм Сергея Урсуляка 2003 года. Так вот повесть — это буквально калька с жизни супругов, включая его личное безденежье и процветание жены. После её ухода Юрий Валентинович обрёл свободу и потом постоянно набирал обороты.

— Опишите рабочий день писателя на примере Юрия Трифонова.

— Он работал каждый день, примерно с шести утра до десяти-одиннадцати, а во второй половине дня перечитывал написанное. У него была странная особенность, свойственная, скорее, поэтам: авторская правка была незначительной, как будто он записывал уже полностью сформулированные мысли.

Над рукописями трястись…

— Занимался творчеством Трифонов в московской квартире или?..

— Мы жили в основном на даче. Когда бытовые проблемы разрешились (я их полностью взяла на себя), на Красной Пахре (посёлок «Советский писатель») мы жили безвыездно.

— У него была пишущая машинка или произведения писались от руки?

— От руки.

— Где хранятся рукописи? В РГАЛИ?

— Я вам скажу ужасное: рукописи я хранила на новой даче, потому что на прежней, где умер Юрий Валентинович, оставаться не могла. И меня залили соседи.

Погибло всё: архив, бесценная библиотека, которую Трифонов собирал десятки лет (он отказывал себе во всём, тратил последние рубли, покупая книги у букинистов на Кузнецком Мосту)…

— Что-то удалось восстановить?

— Нет, ничего. Уцелели лишь оставшиеся в Москве «толстые» тетради, в которых отражена подготовка к работе над очередным романом (или повестью) с вкраплениями его собственных размышлений.

— Вёл ли Трифонов дневник? Я имею в виду не публичный, как «Дневник писателя» Достоевского, а потаённый?

— В романе «Время и место» один из героев прятал дневник на даче.

Это заставило меня после смерти Юрия Валентиновича перерыть каждый уголок, однако я ничего не нашла. Либо он был слишком надёжно спрятан, либо, помня судьбу отца и матери, Юрий Валентинович понимал, что вести дневник в СССР опасно.

— Советский четырёхтомник Трифонова все знают. Выходили ли собрания сочинений после 1991 года? Намечал ли Юрий Валентинович некий план такого собрания при жизни, заботился ли о посмертной судьбе своих текстов?

— Он об этом не думал.

Практически полное собрание сочинений вышло в 2011 году: четыре тома и год спустя отдельным томом собрание московских повестей. Изданы они были, к сожалению, небрежно: плохая брошюровка и другие заметные огрехи.

— Участвовали ли вы в составлении книг?

— Конечно. Но был определённый стандарт: Юрия Валентиновича много издавали, от меня требовалось знать объём и время публикации.

— Кто является правообладателем текстов Трифонова?

— Я, наш сын Валентин и Ольга, дочь Юрия Валентиновича от первого брака, которая запрещает публиковать книги отца. Из-за неё десять лет новых книг не издавалось вовсе.

— Боже… Получается, Ольга Юрьевна имеет право вето на любое издание?

— Каждый из нас имеет такое право.

— Как она мотивирует свой запрет на переиздание? Что ею движет?

— Этого никто не понимает. Я могу предположить, что причина в том, что Юрий Валентинович часто включал в прозу автобиографические моменты. В романе «Время и место» есть глава о психической болезни дочери героя.

Он каждый день читал мне написанное. Услышав эту главу впервые, я сразу сказала: «Юра, не надо этого делать!» Но он оставил. Я имею основания полагать, что запрет — это месть за это.

— Как можно мстить человеку, умершему 44 года назад? И как можно лишить доступа к его наследию сотни тысяч людей?

— Я знаю, что один издатель позвонил ей в Германию (Ольга Трифонова-Тангян живёт в Дюссельдорфе) и сказал, что она плюнула на могилу отца…

Я слышала, что в Госдуме хотят изменить законодательство об авторских правах. Я бы такие изменения горячо поддержала в части принципов наследования. Вспомним ситуацию с произведениями Шукшина. Поймите, нам, наследникам, тексты не принадлежат! Хотите получать с издателя деньги — получайте, но распоряжаться ими — категорически нет!

Величие малых поступков

— Фанаты Советского Союза считают, что тогда достаточно было вступить в комсомол, партию, публично выражать лояльность, чтобы с тобой ничего не случилось. Между тем у многих полностью советских писателей были, мягко говоря, сложные отношения с властью.

— Не знаю, можно ли применительно к Трифонову назвать «сложными отношениями» расстрел отца и ссылку матери… Но давайте возьмём более поздний период: Юрий Валентинович поехал в командировку с одним сокурсником, ставшим потом известным поэтом (имя я сознательно не называю). В общем, друзья-студенты решили подработать.

По возвращении «друг» написал донос, что Трифонов «гнилой внутри», любит «запретных» Ивана Бунина и Ахматову (Бунина он действительно любил, раздобыл у книжного барыги «Митину любовь», я до сих пор храню эту книгу). В 1952 году состоялось печально известное комсомольское собрание, посвящённое исключению Трифонова из рядов ВЛКСМ, что было равносильно гражданской казни, разламыванию шпаги над головой дворянина. Ситуация усугублялась тем, что мать, вернувшаяся из ссылки, которой запретили поселяться ближе чем за сто километров от Москвы, тайком жила с детьми… Но самое страшное то, что Юрий Валентинович столкнулся с предательством друзей, увидел, кто промолчал, кто выступил против него…

И здесь нужно вспомнить, как Николай Трофимович Сизов, в разные годы бывший первым секретарём Московского обкома и горкома ВЛКСМ, главой управления внутренних дел Мосгорсовета и директором «Мосфильма», лично вычеркнул из протокола «исключение», заменив его на «строгий выговор». (О страшном собрании Юрий Валентинович пишет в рассказе «Недолгое пребывание в камере пыток».)

Прошло много лет. Трифонова уже не было в живых, у меня снимался фильм, и как раз вышел упомянутый выше четырёхтомник.

Я подарила его Сизову и на развороте написала цитату: «Бывают времена величия малых поступков. Спасибо». Он обомлел, на глазах у этого закалённого коммунистического вожака выступили слёзы.

«Неужели он помнил?», — спросил Николай Трофимович. «А как мог не помнить, если вы его спасли!»

— Несмотря на все перипетии судьбы, Трифонова не считали же антисоветчиком?

— Это сложный вопрос. Те, кто исключал из ВЛКСМ, наверное, искренне считали. А те, кто советскую власть называл (на языке тайнописи) «Софья Власьевна», не считали. Юрий Любимов, скажем, точно не считал и разделял его взгляды.

— При этом Юрий Валентинович не планировал стать эмигрантом, как Довлатов, Бродский и многие, многие другие?

— Это точно нет. Притом что поступало множество лестных предложений из США, из Европы, когда он был на гребне славы. Я как-то спросила, немного провокационно, после его долгого пребывания в Штатах: «Почему ты не остался? Не было такой мысли?» Он отвечал: «Как я мог? Это же жить в стихии другого языка!».

— Ранние стихотворения Трифонова, насколько мне известно, не печатались. Такой была воля их автора?

— Он же пишет, что «навсегда зарекся от стихов» после одного неудачного выступления.