«Мой нежный Гафт, мой нервный гений…»
Ролан Быков, в ответ на одну из эпиграмм Гафта, адресованных ему, когда-то написал: «Мой нежный Гафт, мой нервный гений…» Несмотря на остроту и порой едкий характер этих стихотворений, предполагается, что Гафт создавал их с искренней привязанностью. Вот, к примеру, что Быков получил от него: «Ему бы в сборную по баскетболу. Какой-то черт сидит в нем, бес. Всего лишь два вершка от пола, но звезды достает с небес». Это же великолепно!
Однако подобные комплименты были скорее редкостью. Гафт обладал невероятной способностью к колким замечаниям, которые могли задеть каждого. Он не стеснялся переходить границы дозволенного, особенно когда речь шла о личной жизни выдающихся актрис, раскрывая детали, которые обычно остаются приватными. Как тут не обидеться? Но при этом его талант был неоспорим. Ему, конечно, отвечали. Например, драматург Михаил Рощин написал: «У Гафта нет ума ни грамма, весь ум ушел на эпиграммы». И что примечательно, Гафт этим ответом гордился не меньше, чем своими собственными творениями.
Примечательно, что многие известные личности сами стремились стать объектом его эпиграмм, буквально выстраиваясь в очередь с просьбами. Он с радостью откликался, хотя и избирательно, лишь для по-настоящему талантливых людей. В его стихах часто присутствовала изрядная доля сарказма и даже язвительности, что делало их своего рода «Шарли Эбдо» в стихотворной форме. Он никого не щадил.
Несмотря на всю свою колкость, за ним закрепилось прозвище «нежный Гафт» и «нервный гений», и все понимали, что это истинное отражение его натуры. Он долго и мучительно искал свое место в театре, часто переходил из одной труппы в другую. Однажды, во время спектакля «Отелло», он так увлёкся ролью, гонясь за Ольгой Яковлевой, музой Эфроса, что едва не задушил её. Но слова Эфроса: «Валя, она замечательная, замечательная» — всегда оставались у него в памяти. Он был чрезвычайно самокритичен, постоянно упрекал себя в несовершенстве и злился на себя, не находя примирения с собственными внутренними противоречиями. Однако в отношении коллег и других людей он был абсолютно открыт. Таким образом он стремился к идеалу.
В итоге он обрел свой истинный дом в «Современнике», где прослужил полвека и был любим всеми. И эта любовь была обусловлена не только его гениальным талантом, но и его искренней, хотя и порой шероховатой натурой. Конечно, это понимали лишь те, кто действительно его знал и ценил.
Несмотря на все жизненные испытания и удары судьбы, Гафт никогда не представал трагической фигурой. Он глубоко понимал, что театр и искусство в целом — это сфера радости и игры, несмотря на его собственные мучительные поиски совершенства. Марина Неелова, близкая подруга и коллега, на вечере памяти Гафта вспоминала забавный эпизод: «Мы играли в спектакле о войне. Волчек, затягиваясь папироской, обращается к Валентину Иосифовичу, сидящему к нам спиной на авансцене: „Ну как вы пережили эвакукацию?“ Она оговорилась, а была очень смешлива. И вот она, как и все мы за столом – я, Валентин Никулин – закрывает лицо руками от неудержимого хохота. А Гафт сидит неподвижно, без единой улыбки. И когда мы, наконец, отсмеялись, он спокойно произносит: „Когда я был в эвакукации…“ Нас просто смело со сцены». Да, театр – это всегда весело, вопреки всему, как утверждали Станиславский и Табаков.
Гафт обладал поразительной способностью к перевоплощению, демонстрируя бесчисленное множество образов. Великий артист отличается от посредственного тем, что у последнего лишь пара-тройка заученных штампов, тогда как у первого их невозможно сосчитать. Гафт был именно таким великим артистом, каждый раз предстающим совершенно иным. Он умел добавлять малейшие, тончайшие нюансы к своим персонажам, будь то на сцене или в кино, и преображался до неузнаваемости. Мне особенно дорог его образ в фильме «Дневной поезд», где он играет с Маргаритой Тереховой – как ему к лицу эта дубленка, какой он в этом фильме красавец! Или же бравый полковник из «О бедном гусаре замолвите слово», на котором мундир сидит как влитой. И когда в финале он вспоминает свою жизнь: «Служил честно, пулям не кланялся. Но и перед начальством не сгибался. Участвовал во всех войнах, погиб в Крымскую кампанию», — ему веришь безраздельно, всей душой. Или же Сидорин, ветеринар из «Гаража», который обращается к временно потерявшей рассудок жене Гуськова: «Разумная моя, у меня, кроме тебя, никого не было, нет и не будет. Я люблю только тебя одну». Его взгляд настолько пронзителен, что мгновенно веришь, исцеляешься и перестаешь задавать какие-либо вопросы.
В его жизни была большая любовь к по-настоящему красивым женщинам. Среди них была модель, а также узбекская певица, нежная, как персик, которую он в последний момент оставил у ЗАГСа, испугавшись ответственности. Позже выяснилось, что у него есть бразильский сын, невероятно красивый и поразительно похожий на молодого Гафта, которого актер признал. Но самой страшной трагедией для него стала безвременная смерть дочери в 29 лет. Он всегда и во всем винил только себя. Однако такова природа артиста: даже в моменты глубочайшей личной трагедии он аккумулирует эти переживания, превращая их в бесценный эмоциональный багаж для будущих ролей. Это феномен, который обычным людям трудно осмыслить.
На закате своей яркой жизни, в последние двадцать пять лет, он обрел истинное счастье с Ольгой Остроумовой. Она была столь же прекрасна, как и в своей звездной роли в фильме «…А зори здесь тихие», и при этом необыкновенно умна. Даже сейчас, вспоминая о нём, она всегда улыбается и смеётся – это, безусловно, смех, наполненный любовью. Они словно играли в прекрасную любовную игру; она умело подстраивалась под его гениальность, порой уступая, но всегда сохраняя контроль над ситуацией. Их «любовная лодка», конечно, не разбилась о бытовые проблемы, поскольку Ольга Михайловна полностью взяла их на себя. В этой священной игре главные роли принадлежали ему – Мужчине, и ей – Женщине. И в этой игре царила одна всеобъемлющая, неповторимая любовь – к ней, Ольге, к её детям и внукам. Такого Гафта мир ещё не знал.
И вот, словно в награду за все его страдания и творческое счастье, судьба словно сказала ему: «Достаточно, эпиграммы остались в прошлом», и начала нашептывать ему сверху великолепные, проникновенные стихи. Они были о самом главном, не упуская ничего существенного. Исчезла та въедливая колкость, присущая ему прежде, уступив место всеобъемлющей любви к миру и людям. Он был готов читать эти стихи всем и каждому, они словно лились из него без остановки. Я помню, как пришел к нему домой на Арбат, принеся газету с нашим телефонным интервью. И он тут же, без единой паузы, начал читать мне свои стихи. Так он читал около часа, а я слушал, затаив дыхание. В этих стихах была и глубокая вера (незадолго до смерти он принял православие), и постижение человеческой природы, и мудрость жизненного восприятия. Он выразил себя до последней капли и… ушел.
Но на самом деле, он никуда не ушел. Достаточно послушать воспоминания тех, кто его знал, и кажется, будто он здесь, среди нас, и вновь читает свои проникновенные стихи. А разве можно остановить гения?
