Коллекционер судеб
Ваня Иванов начал свою карьеру в процветающей фирме, где царила образцовая атмосфера: не было места доносам, кумовству или закулисным интригам. В этом гармоничном коллективе работали приятные, открытые люди, пусть не идеальные, но безусловно порядочные. Они тепло приняли новичка, помогли ему освоиться, поддержали в начинаниях и превратили рутинное общение в непринужденный процесс профессионального роста и честного обмена мнениями. Ваня легко влился в этот дружный коллектив.
Внезапно и необъяснимо все изменилось. На место ушедшего на пенсию старого руководителя пришел новый — человек крайне отталкивающий, постоянно небритый и хмурый, настоящий `взъерошенный боров`. Тем не менее, и его встретили радушно, окружив заботой. Его приняли в свой круг, полагая, что их объединяют общие принципы.
Его неразборчивое `хрюканье` не смутило оптимистичных и доброжелательных сотрудников, хотя некоторые и критиковали его манеры. В целом, этот `неопрятный обжора` не нарушил спокойствия коллектива. Все решили, что он, возможно, исправится и освоится. Его прямота и естественность даже казались плюсом на фоне занудных начальников из других отделов. Отсутствие придирок к подчиненным и умеренная лживость (по сравнению с другими руководителями) также воспринимались как достоинства.
Человеческие коллективы, подобно муравейникам, инстинктивно стремятся сохранить привычный уклад и хрупкий комфорт. Это естественный защитный механизм: страх потерять стабильность, опасение перед любыми неожиданными изменениями и стремление избежать конфликтов объяснимы. Мирное сосуществование оттачивается многолетним опытом, а секреты взаимопонимания передаются из поколения в поколение.
Никто не мог предположить, что надвигается катастрофа, способная разрушить процветающую корпорацию. Однако уже через год Ваня с ужасом наблюдал первые признаки распада, вызванного привнесенной смутой: некогда сплоченная команда была охвачена бурной мутацией, начался раскол, и офисная идиллия превратилась в хаос.
Организация, из которой пришел этот постоянно чавкающий тип, была полна подобных ему неприглядных личностей в грязной обуви и нестираных рубашках. Вскоре `хряк-начальник` привел своего помощника – человека с тяжелой челюстью, тусклыми глазами и неопрятной одеждой, вид которого внушал отвращение. На вечеринках он появлялся с откровенно желанной, но столь же неприглядной спутницей. Коллектив смирился, посчитав, что даже распутство не является критичным недостатком для босса, и этот `мужлан` не казался угрозой старожилам.
Сотрудники, привыкшие к деликатности и обладавшие врожденной щепетильностью, искренне верили, что внешность обманчива. Они надеялись, что под непривлекательной оболочкой может скрываться чуткая душа, и что даже уродство может быть компенсировано внутренним благородством. Иначе, по их мнению, это было бы слишком несправедливо: быть одновременно глупым, невоспитанным, грубым и к тому же безобразным. Они представляли, что за `квазимодством` может скрываться `чудесный принц` или `царевна-лягушка`, способные к возвышенным чувствам, как в сказке `Аленький цветочек`.
Они цитировали строки Александра Блока `Сотри случайные черты!` и стихи Николая Заболоцкого о том, что есть красота – `Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?`, оправдывая свою терпимость к внешним недостаткам.
Однако реальность оказалась куда прозаичнее: внешний вид, включая черты лица, цвет и разрез глаз, весьма точно отражал внутренний потенциал человека. Оказалось, что внешность говорит о деловых качествах и отношении к обязанностям гораздо больше, чем любые слова.
Клише `глаза — зеркало души` оказалось правдивым. Глаза отражают внутренние физиологические процессы, метаболизм, состояние кожи – всё это оставляет отпечаток на внешнем облике. Выходит, Ломброзо был поразительно прав.
Третий компаньон, появившийся вслед за первыми двумя `монстрами` — с носиком-уточкой, вразвалку ходящий, в засаленном пиджаке — окончательно завершил формирование новой эпохи тотальной мерзости. На его `масляной роже` можно было жарить блины.
Галерея этих неприятных и откровенно мерзких выскочек росла. Вскоре появился юнец в растянутых спортивных штанах, которого притащили в увядающую фирму его покровители – `чурбаны`, уже устроившиеся там. Чтобы освободить место для этого прыщавого, услужливого, но бестолкового парня, пришлось отправить в вахтеры основателя прежнего `рая`. Но даже разжалованный изгнанник, у которого при виде `соискателя` начиналась крапивница, старался не огорчить юнца, не давая ему понять, что он никому не нравится, в надежде, что `гадкий утенок` превратится в лебедя. Из страха причинить ему травму, брезгливость обернулась показным участием.
Мальчик оказался нечистым на руку; его взгляд постоянно искал, что бы украсть (даже намекать на воровство ему стеснялись). Конфликт возник лишь тогда, когда в ответ на просьбу сделать что-то полезное, он начал строчить жалобы в вышестоящие инстанции: `Травят конформисты, преследуют таланты!` Но его хитрые покровители вновь отстояли своего `воспитанника`.
Основная группа `шоблы` привлекала все больше отвратительных персонажей, будто сошедших с картин Брейгеля и Босха, где художники изображали людей реалистично, как `исчадий`. Коридоры и комнаты наполнились уродливыми лицами. К ним присоединились и женщины – воинственные `амазонки`, привыкшие добиваться желаемого, включая мужчин. Главная из них, с `разломом рта`, похожим на трещину в пироге, нацелилась на Ивана.
Наивные сотрудники, наконец, осознали: их оппоненты — существа иного рода, объединенные собственными, извращенными представлениями о красоте. О сопротивлении не могло быть и речи; в ответ хамы просто плевали в лица своих оппонентов.
Со временем Иван стал неотличим от тех, кто его унижал. Молодежь, приходящая в эту деградировавшую фирму, смотрела на него с нескрываемым восхищением. Чем больше его унижали, тем `лучше` он выглядел в их глазах: шепелявый, пучеглазый, сморщенный, с обвисшими черными вздутиями вместо скул, словно старый флюс. Если бы он только перестал вспоминать о прежних временах, он бы стал для них настоящим идеалом.
