Исследователь Петр Привалов рассказывает о жизни и творчестве классика-фронтовика Александра Твардовского.
Литературный 2025 год отмечен 115-летием со дня рождения русского советского писателя, военного корреспондента и легендарного главного редактора журнала «Новый мир» Александра Трифоновича Твардовского. Он родился 8 июня (21 июня по новому стилю) 1910 года на хуторе Загорье в Смоленской области.
В связи с этой датой «МК» побеседовал с Петром Приваловым, смоленским исследователем, одним из ведущих знатоков жизни и творчества Твардовского, лауреатом его премии. Редактор ежегодного сборника «Твардовские чтения» поделился размышлениями о мифах, окружающих имя поэта, о значимости поэмы «Страна Муравия», которая буквально спасла Александра Трифоновича в тяжелый период, о его борьбе с цензурой при публикации произведений Солженицына и защите Бродского. Привалов подчеркивает, что Твардовский до конца своих дней сохранял огромный внутренний стержень и свободу.
— Петр Иванович, можно ли утверждать, что Смоленск, в частности Смоленский университет, является ведущим центром твардовсковедения, опережая Москву?
— К сожалению, с 1990-х годов Смоленский университет утратил свои позиции в научном изучении творчества Твардовского. Сегодня и в Москве осталось не так много исследователей его наследия. Гораздо более значимой и авторитетной представляется научная школа Воронежского университета под руководством выдающегося энтузиаста, доктора филологических наук Виктора Акаткина.
Как ни парадоксально, именно он высоко оценил и опубликовал несколько важных работ, посвященных раннему, «смоленскому» периоду творчества Твардовского. В то же время на родине поэта доминировала мифическая концепция «Смоленской поэтической школы», основателями которой считались Исаковский, Рыленков, Твардовский. Их превозносили, а смоленские ученые защищали на этой основе диссертации. Сам Твардовский, равно как и авторитетные исследователи из других городов, не признавал существования такой школы. Более того, Николай Рыленков, известный своей лирикой о природе, и Твардовский были скорее антиподами. Твардовского в Смоленске активно травили именно Рыленков, а также его приятель, журналист и поэт Василий Горбатенков, которые и запустили легенду о нерушимой дружбе внутри этой «школы».
Многие друзья Твардовского и талантливые смоленские литераторы — Адриан Македонов, Ефрем Марьенков, Владимир Муравьёв — были оговорены коллегами в 1937 году и отправлены в ГУЛАГ. Твардовский же чудом избежал ареста после успеха поэмы «Страна Муравия» и направления на учебу в ИФЛИ в Москву в 1936 году по решению правления Союза писателей СССР.
«Кулацкий подголосок» заступается за Бродского
— Оставили ли его в покое после переезда в столицу?
— Нет, и там его пытались преследовать те же Рыленков и его сторонники, отправляя доносы в столичные органы НКВД и Московскую писательскую организацию. Проходили серьезные разбирательства в комитетах, где от Александра Трифоновича требовали отречься и осудить его друга Адриана Македонова, которого называли «главарем троцкистско-авербаховской банды». Твардовский не сдался. Это поразительно: он буквально сам на себя навлекал опасность. Только личное вмешательство Сталина, которому очень полюбилась «Страна Муравия», спасло Твардовского от лагерей или чего-то худшего. Естественно, все эти неприглядные факты после обретения Твардовским всесоюзной славы тщательно скрывались, а Рыленков, четверть века возглавлявший Смоленскую писательскую организацию, старательно их затушевывал. Даже его клеветнические заметки из довоенных газетных подшивок были аккуратно вырезаны. Именно Рыленков подхватил и популяризировал идею реабилитированного литературоведа Македонова о так называемой СПШ.
— В итоге образ Твардовского остался искаженным?
— Возможно, это скрывалось бы и дальше, если бы не вышедшая в 1996 году выдающаяся книга Николая Илькевича «Дело» Македонова». Это уникальное собрание архивных документов НКВД: протоколы собраний писателей, допросы смоленских литераторов, оговоры, прямые доносы, которые отправили многих на смерть. Там все: фамилии, даты, подписи. И… тишина. С момента выхода книги прошло восемь лет, но для ученых Смоленского университета ее как будто не существовало. В ноябре 2004 года я, давно очарованный ранними стихами Твардовского (собранными вдовой) и письмами В.А. Твардовской, взялся писать статью к юбилею смоленской писательской организации. Тогда я и обнаружил книгу своего преподавателя, профессора СмолГУ Виктора Васильевича Ильина «Не пряча глаз». Ничего особо революционного, но в ней упоминался смоленский период и была отсылка к «Делу» Македонова». Я не смог остановиться и после статьи 2004 года опубликовал еще двадцать под общим названием «О доблестях, о подвигах, о славе». Самыми внимательными и благодарными читателями оказались дочери Твардовского. Почему заголовок из Блока? Потому что истинная доблесть и подвиг были на стороне Александра Трифоновича, который защищал попавших в беду друзей всеми силами: писал в прокуратуру, обращался к влиятельным знакомым.
Твардовский с юности отличался от других и сохранил эту особенность до конца.
— Вы имеете в виду его борьбу за первую публикацию прозы Солженицына в начале 1960-х?
— В том числе. Твардовский отстаивал Солженицына – достаточно вспомнить его резкое и откровенное письмо к Федину. Или как он повздорил с председателем Ленинградской писательской организации Прокофьевым, защищая «поэтического трутня» Бродского.
Накануне его 60-летия в ЦК КПСС прозрачно намекнули на представление к званию Героя Социалистического Труда, если он будет вести себя поспокойнее. Его знаменитый ответ был: «Не знал, что Героя у нас дают за трусость». После этого он поехал в Обнинск, чтобы помочь вызволить Жореса Медведева из психиатрической лечебницы. А к юбилею получил лишь орден Трудового Красного Знамени…
Сначала для меня Твардовский предстал как человек чести. Уже потом открылась его поэзия, которую я, выпускник филфака того же пединститута, где учился и он, совершенно не знал и не представлял. И вот уже более 20 лет, не благодаря, а вопреки официальной науке, мы пытаемся выяснить правду о важнейшем периоде жизни и творчества Твардовского в рамках Твардовских чтений в Смоленске. Непосредственным импульсом для их проведения стало выступление старшей дочери поэта, доктора исторических наук Валентины Александровны Твардовской, на презентации книги дневников и писем А.Т.Твардовского 1941–1945 годов «Я в свою ходил атаку» в Смоленской областной универсальной библиотеке 1 сентября 2005 года. С тех пор и до своей кончины в 2023 году Валентина Александровна оставалась почетным гостем и постоянным участником наших Чтений.
Над рукописями трястись…
— Где сейчас находится основной архив Твардовского? Что хранится в местном смоленском архиве?
— Почти весь архив обработан и издан вдовой и дочерями поэта. Сейчас он находится в знаменитой высотке на набережной, в квартире Александра Трифоновича. После смерти родителей и младшей дочери Ольги (которая жила с ними) имущество, включая архив, перешло к ее сыну, внуку поэта Алексею. Племянник повел себя странно, перекрыв Валентине Александровне доступ к архиву. Это помешало ей завершить работу над последней книгой дневников и писем Александра Трифоновича за самый интересный для нас период 1930-х годов. Часть материалов Валентина Александровна передала мне при жизни, и мы их опубликовали.
В местном архиве практически ничего не сохранилось. Я нашел там лишь пару неопубликованных фотографий и впоследствии их издал. В Вязьме жил известный коллекционер Павел Никифорович Пропалов, создавший музей Есенина. У него было самое полное и ценное собрание раритетов по всей России, даже в Константинове такого нет. Помимо Есенина, он собирал библиографические редкости. У него хранились редчайшие первые издания книг Твардовского, несколько его писем — правда, формальных. Было бы очень интересно изучить этот архив, но, к сожалению, его судьба сегодня мне неизвестна.
— Какое собрание сочинений Александра Трифоновича, изданных в России, вы считаете наиболее ценным? И что вы могли бы посоветовать читателям, которые хотят познакомиться с Твардовским «с нуля»? Конечно, «Переправу» многие знают наизусть со школы, возможно, кто-то читал «Страну Муравию». Но как двигаться «вглубь и вширь»?
— Безусловно, последний шеститомник, завершенный Марией Илларионовной, является наиболее авторитетным. Однако в него так и не вошли поэмы «Тёркин на том свете» и «По праву памяти», а также некоторые важные стихи «поэзии предухода». Хорошим вариантом является трехтомник, составленный Марией Илларионовной с предисловием и комментариями Андрея Туркова. Там есть интереснейшие фрагменты из так называемой «неудавшейся повести». Также рекомендую его деревенскую (колхозную) прозу, упомянутые «непроходные» поэмы и поздние стихи, которые не публиковались при жизни. К 100-летию мы планировали издать десятитомник. Были черновые наброски содержания, еще оставались специалисты, способные подготовить тексты и комментарии. Но подвели финансы, сроки… И, честно говоря, дочери тогда «поопасались» доверить это мне. Поезд ушел.
Что касается того, с чего начать «вглубь и вширь», здесь нет универсальных рецептов. Знаменитый историк и философ Михаил Гефтер отмечал, что к Твардовскому каждый приходит своим путем. Иногда, как в моем случае, вопреки. Один знакомый раскритиковал изданную Марией Илларионовной в 1987 году книгу «Из ранних стихотворений», говоря, что она опозорила мужа, опубликовав эти слабые «вирши». И я начал читать этот сборник. Да, встречаются нескладные стихи – это своего рода творческая лаборатория, поиск собственного тона и стиля. Но вдруг я наткнулся на стихотворение «Родное». Приведу лишь четыре строки:
…Я вижу — в сумерках осенних
Приютом манят огоньки.
Иду в затихнувшие сени,
Где пахнет залежью пеньки…
Это пишет 16-летний юноша, окончивший всего шесть классов. Слова его собственные, свежие. Здесь не осознанный прием, не отточенная техника, которая еще хромает. Это его природный дар, «стереопоэзия». Воспринимая эти четыре строки, мы задействуем все органы чувств, ощущаем эмоциональную и физическую нагрузку: сначала зрение («вижу»), затем эмоцию («приютом манят»), физическое действие («иду»), слух («затихнувшие»), обоняние («пахнет»). Поражает информационная плотность этих строк. Мы абсолютно точно понимаем время суток (не просто вечер, а «сумерки») и года (осень), точно определено место («сени» – деревенская изба, в среднерусской полосе – «залежи пеньки»). Возможно, именно в этом заключается разгадка необычайно сильного «эффекта присутствия», который почти физически ощущается (подходит здесь и упомянутое «мерещится») уже в его первых стихах, заметках и рассказах. Вспоминая великих поэтов, я пока не обнаружил ни у кого подобной «плотности» речи.
Особо сильно меня тронуло стихотворение «В глуши»:
Проходит день, как дальний пешеход,
Сосет тоска без табаку и книжек,
А дождь окошки неустанно лижет
И за порог мне выйти не дает.
Забыла ты, как нестерпимо здесь,
Как нас по избам запирает осень…
Сразу видно — гармонист.
Так я открыл своего Твардовского – еще юного, открытого, не ставшего хрестоматийным образом. Возможно, поэтому мне, как своего рода первооткрывателю (мы переиздали его ранние поэмы спустя 75 лет), так дороги его первые произведения: «Путь к социализму», «Путь Василия Петрова». Но, несомненно, вершиной смоленского, а возможно, и более широкого периода, является бесподобная «Страна Муравия». Она буквально потрясла его современников-поэтов, даже очень крупных.
Наших незабвенных друзей Валентину Александровну Твардовскую и Андрея Михайловича Туркова всегда очень огорчало, что творчество поэта зачастую сводят только к «Василию Тёркину», порой даже к одной лишь строчке про «перепляс»: «Только взял боец трехрядку — сразу видно: гармонист».
Между тем, даже если говорить только о военной поэзии, многие авторитетные ценители (например, Михаил Гефтер) считали лучшей поэмой Твардовского «Дом у дороги». Поэтому давать советы, с чего начать и что читать, бесполезно. Константин Симонов, например, сначала очень прохладно отнесся к «За далью — даль», но со временем проникся и понял ее значение.
— Насколько хорошо изучен смоленский период биографии Твардовского и какова его ценность? Как можно его периодизировать и каковы основные события?
— До начала «Твардовских чтений» этот период был практически неизведанной территорией, изобилующей мифами и домыслами. Существовало сильное стремление идеализировать жизнь в Загорье. Однако достаточно обратиться к юношеским дневникам поэта, чтобы убедиться, что жизнь на оторванном от мира хуторе была для него невыносима. Первые записи полны желания вырваться из этой «кулацкой семейки». Исследователей смущают и строки, выражающие ненависть к отцу, который упорно наставлял сына к работе в кузнице, чтобы тот унаследовал ремесло. Но Твардовский стремился в большой мир, очень много читал. В 14 лет он окончил шестой класс белохолмской школы. Когда она закрылась, большинство его одноклассников продолжили учебу в Ельне. Отец же решил, что образования достаточно для работы «в имении» и что школа «вредно влияет» на сына. Именно там Александр Трифонович вступил в комсомол и полгода скрывал это от отца. Дважды он уходил из дома, но найти постоянную работу в окрестностях было сложно. В итоге, в январе 1928 года, в возрасте 17 с половиной лет, юноша принял приглашение писателя-рабочепутейца Ефрема Марьенкова и окончательно покинул отчий дом.
Твардовский — «певец» коллективизации
В Смоленске его жизнь была голодной и холодной. Практически до 1936 года он и его семья постоянно испытывали нужду. Найти работу, особенно человеку с сомнительным социальным происхождением, было почти невозможно. Он перебивался скудными репортерскими гонорарами от газеты «Рабочий путь». Летом 1928 года он не выдержал и вместе с другом Македоновым отправился в Москву, где пробыл полгода, завел полезные знакомства – и вернулся в Смоленск. Причиной было не только безденежье, но и отсутствие тем для творчества. Он был истинно крестьянским поэтом. А в это время шел «Великий перелом» и коллективизация. Он много и усердно работает. В 1930 году выходит его небольшая повесть «Дневник председателя колхоза». В газетах печатаются сильные стихи о преобразованиях в деревне. Твардовский всей душой поверил в коллективизацию и неустанно защищал эту свою веру. Между тем, его творчество и сам автор, не желавший подчиняться установкам РАППа, вызвали сильное неприятие у лидера писательской ассоциации Леопольда Авербаха, который тогда находился в Смоленске в своеобразной «ссылке» на посту редактора «Рабочего пути». По инициативе Авербаха Твардовского исключают из РАППа на полгода. Его спасает создание журнала облисполкома «Западная область», куда его принимают ответственным секретарем. Редактора этого журнала, Локтева, Александр Трифонович впоследствии называл своим настоящим отцом, поскольку отцовской любви в Загорье он так и не познал.
— До первого настоящего дебюта Твардовского оставались считаные месяцы….
— Не все было так просто. Первая «колхозная» поэма Александра Трифоновича «Путь к социализму» была опубликована в центральном издательстве благодаря положительному отзыву Эдуарда Багрицкого. Однако критика ее проигнорировала. В марте 1931 года семью его отца раскулачили и сослали на Северный Урал в поселок лесозаготовителей.
