21 июня исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося режиссера Евгения Симонова, сына легендарного Рубена Симонова.
Евгений Симонов, будучи сыном великого Рубена Симонова, с честью продолжил славные театральные традиции своей семьи. Народный артист СССР и лауреат Государственной премии, он оставил яркий след в истории Государственного академического театра имени Евгения Вахтангова, возглавляя его на протяжении почти двух десятилетий. За его благородство и преданность профессии его часто называли рыцарем театра – звание, которое он полностью оправдывал как в дни триумфа, так и, что особенно важно, в самые непростые моменты жизни. Накануне 100-летнего юбилея Евгения Рубеновича, который отмечается 21 июня, воспоминаниями о нем поделился его сын, актер и режиссер Рубен Симонов.
Из биографии
В 1947 году Евгений Симонов успешно завершил обучение в Театральном училище имени Б.В. Щукина (на курсе В.К. Львовой) и присоединился к труппе Театра имени Вахтангова, которым руководил его отец, Рубен Симонов. В числе его самых известных режиссерских работ — спектакли «Город на заре», «Иркутская история», «Филумена Мартурано», «Антоний и Клеопатра», «Дети солнца», «Фронт», «Три возраста Казановы» и многие другие. С его именем связан расцвет творчества плеяды выдающихся актеров, таких как Юлия Борисова, Юрий Яковлев, Михаил Ульянов, Владимир Этуш, Василий Лановой, Анатолий Кацынский, Лариса Пашкова, Григорий Абрикосов, Вячеслав Шалевич, Людмила Максакова. В определенный период он также занимал должность главного режиссера в Малом театре. Евгений Симонов руководил кафедрой режиссуры в Щукинском училище, преподавал актерское мастерство во ВГИКе и вел Высшие театральные курсы при ГИТИСе. В 1988 году, объединив выпускников своего курса, он основал Театр-студию, названную в честь отца, которая тридцать лет спустя стала частью Театра Вахтангова как Симоновская сцена.
Театр как религия
— Скажите, у Евгения Рубеновича, сына Рубена Николаевича, был ли другой жизненный путь, кроме театрального?
— Безусловно, был. Евгений Рубенович обладал энциклопедическими знаниями. С детства он был обучен игре на фортепиано, что соответствовало традициям семьи его матери, Елены Михайловны (представительницы дворянского рода Поливановых), где ценились музыка, поэзия и стихосложение. Его воспитанием занималась бонна-немка.
Он учился в Центральной музыкальной школе и был блестящим пианистом. Во время войны, находясь с театром в эвакуации в Омске, он, шестнадцатилетний юноша, работал пианистом в оркестре. Даже в зрелом возрасте подошвы его обуви стирались от педали фортепиано. Когда он пригласил мою маму, свою будущую жену, в ресторан, чтобы сделать предложение, она предложила: «Пойдем лучше купим тебе ботинки». Он играл на фортепиано до последних дней жизни; этот инструмент до сих пор находится в моей квартире.
Отец знал почти наизусть все оперы и мог с листа исполнить любое произведение, от сложнейшего до самого простого. Это позволяло ему, работая над спектаклем, на инструменте показать композитору то, что он хочет, без долгих объяснений.
Он знал наизусть всего Пушкина, особенно стихи. Можно было назвать год, и он начинал читать стихи Александра Сергеевича, написанные в тот период. То же самое относилось к поэзии Бориса Пастернака и Марины Цветаевой.
— Зная театр изнутри и понимая цену этой любви, всемогущий Рубен Симонов не пытался отговорить сына от поступления в Щукинское училище?
— Нет, не отговаривал, хотя, конечно, как никто другой, знал и понимал всю подноготную театра. Он видел, что у сына, несмотря на его выразительный профиль, не было выдающихся внешних данных для актера, но при этом еще в детстве замечал, как Женя, играя в шахматы, выстраивал из фигур целые мизансцены – то ли из спектаклей, увиденных в театре, то ли из тех, что сам придумывал. Поэтому Рубен Николаевич не препятствовал его выбору.
К тому же, для нашей семьи существовал только один театр – Вахтанговский, а сам Вахтангов для Рубена Николаевича был святыней. Это была сродни религии, а от религии, как известно, отговорить невозможно. Юлия Константиновна Борисова однажды рассказала мне историю, когда мы были на Новодевичьем кладбище. После того как Рубен Николаевич получил Ленинскую премию, ее попросили выступить и поздравить его от имени труппы. Тогда ей пришла замечательная мысль сказать со сцены: «Наше поколение не знало Евгения Багратионовича Вахтангова. Поэтому для нас Евгений Вахтангов — это вы». Она выступила и довольная отправилась в гримерную. Следом за ней вошел Рубен Николаевич. «Вы что, с ума сошли? Как вы смеете сравнивать меня с Богом!» — возмутился он.
— Как к режиссеру к нему довольно быстро пришел успех. Уже в 1957 году появился спектакль «Город на заре», затем «Иркутская история», где ярко раскрылись молодые артисты: Ульянов, Яковлев, Шалевич, Борисова…
— Они все были его близкими друзьями и всегда его поддерживали. Он, в свою очередь, помогал им еще со времен знаменитого клуба завода «Каучук» на Плющихе, который он возглавил сразу после окончания училища, с 1948 года. Там вместе с Михаилом Ульяновым они осуществляли свои первые постановки. То есть у него постоянно была режиссерская практика: он ставил отрывки, готовил концерты и сам участвовал в них как пианист. По моему мнению, его лучшим спектаклем стала «Филумена Мартурано», где главные роли исполнили его отец и Цецилия Мансурова. А их детей играли как раз Юра Яковлев, Миша Ульянов и Толя Кацынский.
— Нужно отметить, что это была очень веселая и энергичная компания. Например, «Иркутская история» изначально должна была быть поставлена в Театре Маяковского у Охлопкова. Но они ночью поехали на дачу к драматургу Алексею Николаевичу Арбузову, разбудили его и сказали: «Мы должны быть первыми». Он, конечно, попросил дать ему поспать, но тем не менее, они добились того, что право первой постановки получил Театр Вахтангова.
Передача мастерства
— Уникальный случай в истории театра, когда отец и сын Симоновы работали одновременно в одном театре. Рубен Николаевич помогал сыну в режиссуре или предпочитал держаться в стороне? Репетировали ли они дома?
— Когда папа ставил свою стихотворную пьесу «Алексей Бережной», у него возникли сложности с финалом. Пришел Рубен Николаевич и предложил мизансцену для последней сцены: «Давай, Вась, беги в заднюю правую кулису, оттуда немец выходит, а ты беги в левую заднюю кулису, и оттуда…» То есть, он помог создать вот это окружение, завершить сцену. Бывают моменты, когда режиссеру, погруженному в свое видение, нужен взгляд со стороны, чтобы увидеть то, что он сам упускает.
Но в целом, в театре всегда было принято передавать мастерство не только на словах. Молодые артисты учились у старшего поколения и одновременно привносили в него свежую энергию и современное понимание жизни, помогая ветеранам оставаться актуальными.
Важно помнить, что Театр Вахтангова всегда отличался тем, что в нем режиссерское мастерство не доминировало само по себе, а проявлялось через актерскую игру. Никогда не забуду слова деда, сказанные отцу: «Женя, запомни, твоя задача не демонстрировать свои умения. Ты должен взять артиста на ладонь и бережно донести его до зрителя».
Конечно, дома они могли обсуждать какие-то рабочие моменты, но основные репетиции всегда проходили на сцене. Огромная заслуга обоих Симоновых – в их искренней любви ко всем сотрудникам театра, не только к актерам. Евгений Рубенович, приходя в театр, первым делом здоровался с гардеробщиками и билетерами. Он бесконечно уважал гримеров, костюмеров, рабочих сцены. Это было унаследовано от Рубена Николаевича. Они знали, что если гардеробщики или билетеры смотрят спектакль, значит, он удался.
— Какой стиль руководства был характерен для Евгения Рубеновича?
— Совершенно не командный. Напротив, его стиль руководства всегда был дружеским. Могли возникать ошибки, любые ситуации, но все обсуждалось на равных, по-товарищески. У него никогда не было позиции «я сверху, а вы внизу». Возможно, в момент выпуска спектакля роль режиссера становилась более ведущей, но это всегда было результатом коллективного, по сути студийного, творчества.
«Руками ничего не умел, кроме игры на рояле»
— Евгению Рубеновичу всегда приходилось существовать под тяжестью сравнения со своим великим отцом, который был непререкаемым авторитетом в театре, искусным дипломатом, но мог быть и достаточно жестким. Унаследовал ли Евгений Рубенович его дипломатичность и способность принимать жесткие решения в кризисных ситуациях?
— Дипломатичность – да, она присутствовала, а вот жесткости – нет. И, возможно, именно из-за этого с ним произошла та история в конце 80-х, потому что он безгранично верил своим друзьям, был абсолютно открыт и предан им, а они…
— Об этом мы обязательно поговорим. Но как человек открытый и преданный мог выстраивать отношения в театральном мире или с представителями власти?
— Отец не стремился заводить связи во властных структурах, не был членом партии. Дед, Рубен Николаевич, тоже не был, шутя говорил: «Мне еще рано, я еще не готов». Жестким отец не был. На обязательных еженедельных политзанятиях в театре, которые проходили по утрам, он писал стихи. При этом он режиссировал практически все кремлевские праздники: к 110-летию Ленина во Дворце съездов, торжества в честь различных съездов. Во-первых, будем откровенны, это было источником дохода, а во-вторых, это давало работу и возможность заработать его друзьям-артистам.
Но в быту отец был совершенно неприспособлен. Не знал, как включить электробритву, где находится розетка. Он вообще ничего не умел делать руками, кроме игры на фортепиано.
— А сходить в магазин, простите за быт?
— Нет. Моя бабушка однажды сказала, что мужчина не должен носить сумки.
— Евгений Рубенович был очень музыкален, поэтичен, романтичен и прекрасно образован. Что еще о нем мало или совсем неизвестно?
— О его феноменальной работоспособности. Сейчас, разбирая его архивы, я нахожу такое количество написанных им стихов, которые еще предстоит расшифровать – мысль и рифма опережали скорость письма. Работоспособность была фантастической. Он писал не потому, что так было нужно, а потому, что не мог не писать. Написаны два тома пьес. Кроме того, он был председателем правления Центрального дома работников искусств (ЦДРИ). Каждый вечер ему приходилось где-то выступать: в Доме актера, Доме литераторов, у архитекторов или ученых. Его жизнь была невероятно насыщенной, но он все равно писал в поезде, в отпуске – везде.
Он блестяще играл в теннис для своего времени, я имею в виду на любительском уровне. У него был удар снизу, отличающийся от современной техники, и ракетки были деревянные. До последних дней в Доме творчества в Рузе он сражался на корте с замечательным композитором Кириллом Молчановым.
И, конечно, отец безгранично ценил гармонию и красоту – в женщинах, в музыке, в сценографии, в самом спектакле.
Драматичный поворот
— Столь тонко организованный человек, пишущий стихи, играющий музыку, очень уязвим. Такие люди плохо умеют защищаться.
— Несомненно, уязвим. В качестве защиты он мог написать письмо, но совершенно не понимал, как кто-то может намеренно причинить ему зло. Это было за пределами его понимания жизни и его эстетики.
— Мы подошли к самому драматичному, возможно, даже трагическому моменту в жизни Евгения Рубеновича, о котором в театре не очень принято говорить. 1987 год, время перестройки, которая часто сметала все на своем пути без разбора. И он тоже стал ее жертвой.
— В общем, да, но тогда такое было время. К власти пришел Михаил Сергеевич Горбачев. И посмотрите, что произошло с Бондарчуком? Что стало с Ростоцким, который уехал в Выборг и почти не вернулся оттуда. Все думали: вот перестройка, пришла новая, молодая сила, и мы сейчас разрушим наш мир до основания, а затем… как у нас это часто бывает. Тогда и кино было разрушено. Это ужасно, но это факт. И отца из театра… попросили уйти.
Когда папа ставил «Три возраста Казановы», его друзья спрашивали: «Что ты нашел в этой Цветаевой?» А папа отвечал: «Подождите, вы еще новое тысячелетие с Цветаевой встречать будете». И вспомните, как заканчивается поэма «Три возраста Казановы»? «С Новым годом, Франциска, с Новым веком».
Друзья, с которыми он буквально только что сидел за одним столом, пил шампанское, на общем собрании проголосовали за то, чтобы он больше не руководил Вахтанговским театром.
— Нашел ли он поддержку в тот момент?
— Голоса тогда разделились примерно поровну. Уходя с этого печального для него собрания, он сказал: «Дорогие мои актеры, дорогие мои актрисы! Я провел с вами лучшую часть своей жизни. Я безмерно благодарен вам за то, чему вы меня научили, чему я научился у вас. Самое счастливое время моей жизни — это работа с вами. Мне предложили театр «Дружба народов». Я вас очень люблю. Желаю вам всем счастья и благоденствия». После этих слов последовала гробовая тишина в фойе, прерываемая лишь его шагами.
А потом женщины зарыдали в голос… Когда кто-то предложил продолжить собрание, прозвучал голос Людмилы Целиковской: «Я говорю — помолчи! Я еще ботинок не износила».
— А что было после этого?
— Пожалуй, самое страшное, что может произойти в жизни, — перестали звонить телефоны. А до этого его телефон обычно разрывался от звонков.
— Обсуждал ли он эту ситуацию с вами дома?
— Да, обсуждали. Но предают не враги — своих недоброжелателей мы знаем. Предают те, кого считаешь друзьями. Однако его дружба с Михаилом Александровичем Ульяновым, который стал худруком после ухода отца, оказалась сильнее этих разногласий. И отец никогда не позволял себе или кому-либо другому критиковать Ульянова или Ланового за их поступок. Он говорил: «Сначала добейтесь звания народного артиста СССР. Сначала достигните чего-то, а потом уже высказывайтесь. Это я могу говорить, что не так, но не вы». В его словах не было злобы или конфронтации — он просто не мог понять, как такое могло случиться.
— Он нашел в себе силы или…
— Никаких «или». Уже на следующий день он продолжил репетиции, выпускал свой курс в училище. Он старался постоянно быть занятым: проводил вечера в квартире Ермоловой, в Шаляпинском доме – постоянно что-то организовывал и придумывал.
— После этого он больше не заходил в театр?
— Только однажды пришел на выпуск моего сказочного спектакля «Пух, пух, пух». Но провожали его в последний путь именно из Вахтанговского театра. Было лето, обычно в это время город пустеет, но проститься с отцом пришло огромное количество людей. Отец вернулся в театр, как, к слову, и Юрий Петрович Любимов тоже вернулся сюда.
Для Вахтанговского театра отец остался человеком невероятной внутренней чистоты. Возможно, за всю свою жизнь он случайно мог обидеть кого-то из артистов, но намеренно сделать пакость… Никогда и никому! Он никогда ничего не замышлял против других и просто не мог понять, как такое возможно. В этом смысле он был truly святым человеком. Не зря его называли рыцарем театра.
В день рождения Евгения Рубеновича Симонова в Театре имени Вахтангова состоится вечер его памяти, в котором примут участие артисты разных поколений. Организацией вечера занимаются его сын Рубен и внучка Екатерина. Симоновы.
