Элитное жилье и повседневность
Элитные «писательские» дома, возведенные в конце советской эры из кирпича цвета топленого молока, до сих пор стоят на пересечении Астраханского и Безбожного переулков. Хотя историческое название второму переулку возвращено, в воздухе все еще витает дух интриг и борьбы за бесплатные квартиры улучшенной планировки с просторными холлами и высокими потолками, которые и сегодня считаются престижным жильем. Оказавшись в этих московских «парнасских пенатах», словно воскресают лица и голоса счастливых обладателей такого жилья, их реплики, не утратившие яркости и индивидуальных интонаций.
Но сколько талантливых авторов, чья жизнь была «испорчена квартирным вопросом», так и не получили желанного жилья в этом райском уголке, удобно расположенном, к тому же, недалеко от банного комплекса! Порой, чтобы «разбавить» писательскую братию, приходилось выбивать квартиры для таких неожиданных персон, как чилийский революционер Луис Корвалан (что породило известную частушку: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана»), или даже для мадам Кристин Онассис с ее русским мужем, который не имел отношения к литературе. Автор лично наблюдал, как эта миллионерша рылась в замызганном овощном магазине, выискивая среди гнилых клубней мерзлой картошки что-то пригодное и насыпая в клеенчатую сумку испачканную землей морковь.
Квартирный вопрос по-советски: история поэта Карпеко
Поэт Владимир Карпеко, фронтовик, пришел на прием к первому секретарю Московской писательской организации Феликсу Кузнецову, чтобы выяснить, почему ему отказали в ордере на квартиру. Феликс Феодосьевич, державшийся с важной солидностью, подобающей крупному руководителю, ответил:
«При распределении квадратных метров исходили из степени литературных заслуг…»
Фронтовик перебил:
«Я боевой офицер, имею именное оружие. Если не получу квартиру, вас застрелю.»
И ушел. Ошарашенный начальник немедленно вызвал секретаршу Марию Ивановну, от которой и стала известна эта история, и начал расспрашивать о Карпеко. Мария Ивановна попыталась успокоить шефа:
«Ну, контужен… Все поэты контуженные, если рассуждать здраво.»
«Он сказал, что застрелит!» — воскликнул Феликс Феодосьевич.
«Он? Застрелит? Да никогда!» — рассмеялась Мария Ивановна. — «Только грозится…»
Однако, ее секундное колебание и последующее сомнительное «хотя…» оказались решающими. Чаша весов склонилась, и фронтовик получил заслуженную им квартиру.
Трагедия в доме Озеровых: Рассказ Анатолия Бурштейна
Анатолий Бурштейн, главврач литфондовской поликлиники, поделился воспоминаниями о трагическом случае – смерти матери знаменитого спортивного комментатора Николая Озерова. Это произошло в воскресенье, в день выборов. Бурштейн, привыкший вставать рано, читал газеты на кухне, чтобы не мешать жене. Около одиннадцати раздался звонок в дверь. Он не сразу открыл, полагая, что это призывают на выборы. Когда звонок повторился и разбудил жену, он был вынужден подойти.
На пороге стоял Феликс Кузнецов, первый секретарь Московской писательской организации, с женой и собакой. Поглаживая свою русофильскую бородку, Феликс обратился к нему:
«Анатолий Исаевич, маме Николая Николаевича Озерова, который живет над нами, плохо. Сам Николай Николаевич сейчас на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде, его жена вызвала неотложку, но они не едут… Не могли бы определить, что не так со старушкой?»
Лифт в их подъезде не работал, и Бурштейну пришлось подниматься на девятый этаж пешком. На седьмом этаже Феликс молча указал пальцем наверх. Когда Бурштейн позвонил, дверь открыла жена Николая Николаевича. В воздухе витал запах готовящейся пищи. На слова доктора она ответила:
«Да, минуточку, плиту прикручу…»
Вернувшись, она объяснила, что бабушка утром кашляла и хрипела, а теперь затихла, и находится она в дальней комнате. В квартире царил беспорядок, словно после пожара или перед переездом – повсюду узлы и коробки. На огромной, почти «петровских» размеров кровати лежала старушка. По своим судебно-экспертным знаниям, Бурштейн определил, что она умерла два-три часа назад и уже начала остывать.
Вернувшись на кухню, где хлопотала жена Николая Николаевича, а его близняшки играли, доктор сообщил, что его помощь бабушке не нужна, и необходимо вызвать участкового для констатации смерти. Жена Озерова спокойно отреагировала:
«Так я и думала!»
И вслух начала рассуждать:
«Как вы думаете: сообщать Коле или не надо? Он еще целый день там пробудет, прилетит только завтра. И родственникам надо дать знать… О, я знаю, что надо делать! Позвоню в Спорткомитет!»
На этом Бурштейн и ушел.
«Сувениры» для избранных: история о распределителях
Трое литераторов направились в гостиницу «Россия» (ныне не существующую), чтобы «отовариться», как тогда говорили, или «за сувенирами». Это была специальная распродажа одежды для избранных, приуроченная к открывшемуся утром съезду писателей. У входа в отель шумели пестро одетые иностранцы, уезжавшие на экскурсию. Федор мрачно пошутил:
«Расскажи им, какие усилия мы предприняли, чтоб раздобыть талоны на шарфы и рубашки, не поверят.»
«Еще бы, — хохотнул Генка. — Они-то упакованы без спецприглашений…»
Швейцару трое писателей не без гордости, но с оттенком вины, предъявили картонные приглашения с затейливыми штемпелями. На вопрос швейцара, знают ли они дорогу, они ответили отрицательно. Им объяснили: сначала на лифте на третий этаж, затем по коридору до следующего пропускного пункта, а потом снова в лифт, который спускает в подвал.
Поднявшись на третий этаж, они увидели запруженный коридор. Среди толпы мелькали знакомые лица – все стремились в так называемый «сувенирный киоск». Федор разнылся:
«Два часа стоять? Пойду покурю.»
«Ваше место займут другие оглоеды. И с удовольствием,» — съязвил Генка.
И действительно, сзади уже образовался небольшой хвост желающих попасть в заветные «закрома». Федор сказал:
«Раз они стоят, значит, есть еще кто-то глупее меня.»
И ушел курить. Генка заметил:
«Одним претендентом меньше. Это приятно и успокаивает.»
Максим же размышлял: «Как же мы ко всему этому привыкли! Дали шанс хапнуть – по знакомству, по блату, и ты ног под собой не чуешь от счастья. А ведь за этот талон придется еще благодарить, отдаривать, выслуживаться. Сколько сил уходит на то, чтобы просто-напросто купить японский зонтик… Вот и ловят на крючок: закрытыми для других киосками. А те, у кого сюда или в подобные распределители постоянный допуск, будут держаться за свои привилегии и пускать к кормушке только проверенных прихлебателей. Те, кто из этого корыта хлебнул, попробовал, отведал причастности, будут держаться за свое превосходство над другими и выклянчивать новые подачки».
Настоящий поэт и государственные заслуги: Вечер поэзии
Ведущий поэтического вечера поморщился, обращаясь к автору:
«Зачем ты его пригласил? Опять фортель выкинет.»
«Не выкинет, — возразил я. — Он мой товарищ. Не подведет.»
«Слышал это миллион раз. Каждый раз он устраивает…»
Посреди вечера старший друг автора получил записку, прочитал ее, сложил и подошел к микрофону, держа ее в руках.
«Мне пишут: такого поэта, как я, не знают, книг моих не читали, стихов не помнят. Спрашивают, что я написал. И великодушно разрешают не отвечать на записку, если мне неприятно. Но я отвечу. Ничего неприятного нет. Только позвольте, раз уж мы находимся не в физическом институте, провести эксперимент. Нет возражений?»
«Нет возражений!» — разудало зашумели в зале, пока ведущий недобро косился на автора. Старший друг продолжил:
«Тогда начнем. Кто из вас знает поэта Н., пусть поднимет руку.»
В зале поднялся, как говорится, лес рук.
«Теперь пусть встанут те, кто знает его стихи.»
Наступила напряженная тишина, лишь кресла поскрипывали.
«Нет таких? Хорошо, пусть встанут те, кто помнит хотя бы одну его строчку, и прочтут ее.»
Снова тишина. Ведущий вечера наливался яростью и краской.
«Может, стесняетесь цитировать? Тогда просто поднимите руку. Одну строчку. Кто знает одну его строчку? Проверять не буду, поверю на слово.»
И опять неподвижность и скованность в зале.
«А теперь пусть поднимут руку те, кто знает стихотворение «Я в весеннем лесу»…»
Все подняли. Друг рассмеялся и, возвысив голос, перекрыл виноватый шумок:
«Это я написал. Для меня обидного в этой записке нет. Сейчас время такое, когда звание поэта присваивает государство… за большие нелитературные заслуги.»
